Оригинал взят у robenkova в Сядем все

Люси Джонстоун, консультирующий клинический психолог Совета по здравоохранению Долины Таф (Уэльс, Англия): «DSM ("руководство по диагностике и статистике психических расстройств") ошибочно в принципе, поскольку оно основано на переопределении целого ряда понятных и предсказуемых реакций на житейские обстоятельства в качестве «заболеваний», которые затем становятся мишенью для токсичных медикаментов, активно продвигаемых фармацевтической индустрией. … Проект DSM не  оправдан ни в принципе, ни  на практике. От него следует отказаться, и тогда мы сможем поискать более гуманные и эффективные способы отвечать на психические трудности»

(источник)


Воистину так.

подробности

Согласно публикации, Марине Масловой поставили психиатрический диагноз, поскольку на него указывали симптомы. После психиатрического средства ей, по словам врача, "становилось лучше". А результаты анализов пришли спустя пять дней. Поскольку все это время решение - "лечить психоз" - у них уже было, о том, чтобы вовремя получить результаты анализов и исключить иную патологию - ту, которая убила пациентку - заботиться не стали. Наверное, если бы идеи о "послеродовом психозе" не было, то врач настоял бы на том, чтобы анализы сделали немедленно.
Вот почему одно из требований Гражданской комиссии по правам человека заключается в введении правила, согласно которому каждый человек, который попадает в поле зрения психиатра, прежде всего получал добросовестное обследование тела, чтобы подобные ситуации были исключены.
Вместо комментария, далее размещен отрывок из книги Томаса Саса "Освобождение через притеснение", которую мы надеемся вскоре опубликовать на русском языке. 


Туманные и невнятные формы речи и злоупотребления языком  до сих пор сходили за тайны науки; а трудные и неправильно используемые термины, имеющие мало или вовсе не имеющие смысла, по определению имеют такое право на то, чтобы их принимали по ошибке за глубину обучения и высоту умозрения, что нелегко будет убедить тех, кто их произносит или тех, кто их слышит, что это ― всего лишь прикрытие для невежества и препятствие для обучения.
Нет ошибки столь чудовищной, чтобы ей не нашлось защитников среди самых способных людей.

На первый взгляд, родильный дом и психиатрическая больница ― два абсолютно различных учреждения. Однако при более внимательном рассмотрении, между ними можно увидеть поразительные сходства. Оба учреждения появились на исторической сцене в конце семнадцатого века; их зарождение обозначило переход от старого религиозного к новому медицинскому взгляду на жизнь. Оба учреждения создавались для того, чтобы обеспечить медицинскую  помощь здоровым людям, то есть, лицам, не страдающим от болезней.
Ни беременность, ни роды ― это не болезни; каждый из этих процессов является одной из сторон механизма воспроизводства млекопитающих. Женщины рожали младенцев задолго до того, как для заботы о них были выстроены специальные здания, именуемые «больничные стационары». Поведенческие реакции на превратности жизни ― это тоже не болезни; это разные стороны репертуара человеческой деятельности. В прошлом люди, которые проявляли такое поведение, процветали или погибали, подвергались обожествлению или осуждению задолго до того, как были отстроены специальные здания под названием «психиатрические больницы», предназначенные, официально, для заботы о них.
В этом приложении я рассматриваю некоторые важные параллели между родильными домами и психиатрическими больницами, в особенности ― сходства между иатрогенезом* эпидемии родильной горячки (послеродового сепсиса) и  зависимостей у взрослых как душевной болезни.


Современная медицина берёт начало в середине девятнадцатого века, когда клеточная теория заболевания вытеснила гуморальную теорию болезней. Понимание болезни как патологического изменения клеток, тканей и органов было  научным достижением, которое стало возможно отчасти вследствие достижений технологии, отчасти ― благодаря возникновению городских клинических больниц, которые принимали большие количества пациентов. Когда пациенты умирали, их тела составляли «материал» для посмертного обследования патологоанатомом. Рудольф Вирхов, «отец» современной медицины, был патологоанатом.
В Англии больницы начали создавать более чем за сто лет до зарождения научной медицины. Эти учреждения больше напоминали наши современные дома престарелых и хосписы, чем больницы: фактически, это были предсмертные учреждения, промежуточные станции по дороге на кладбище. Большинство из их будущих получателей услуг воспринимали поступление туда с таким же ужасом, как сейчас воспринимают поступление в дом престарелых. Они были правы. Когда заболевали люди с положением и достатком, о них заботились дома. И когда наступало время умирать, они умирали дома. Задачей ранних больниц была социальная реформа, а не медицинское лечение. Основанные как филантропические учреждения, они исполняли цель освободить бедные семьи от бремени заботы о больных родственниках, предоставить патологоанатомам трупы для развития медицинской науки, а преподавателям и студентам медицины ― материал для обучения и практики. Помощь пациенту в том, чтобы излечиться от болезни, была вспомогательной целью, если таковая вообще имелась.  Когда создавались специальные больницы для рожениц, их делали по образцу обычных медицинских больниц. Женщины из семей даже среднего достатка редко, если когда-либо вообще, доставлялись в родильные дома, до начала двадцатого века.
Развитие психиатрических больниц следовало сходной модели. Первые частные сумасшедшие дома, основанные к концу семнадцатого века в Англии, должны были помочь состоятельным людям избавиться от нежелательных родственников, прикрывая принудительное переселение родственника как заботу о его сумасшествии. Однако к тому времени, когда сумасшедшие дома стали в восемнадцатом веке общественными учреждениями, их население практически полностью составляли нищие. Задним умом, ни один историк медицины не ставит под сомнение того, что для самих пациентов ранние больницы, особенно родильные дома и сумасшедшие дома, приносили больше вреда, чем пользы. Как я уже отмечал, их настоящими получателями благодеяний были не пациенты, а скорее, семьи пациентов и медицинская профессия. В случае психиатрических больниц, дело по-прежнему  обстоит именно так, с тем различием, что в число облагодетельствованных входят ещё и судебная система и адвокаты.
До начала двадцатого века больницы были местом, внушающим ужас. Однако ущерб, который они могли причинить, был ограничен тем фактом, что больные, которые туда поступали, как правило, были уже больны безнадёжно и в любом случае, вскоре бы умерли. Это, однако, было не так в отношении родильных домов и сумасшедших домов. Обычно женщина, поступавшая в родильный дом, была молода и обладала хорошим здоровьем. Она, скорее всего, не умерла бы, если бы родила дома в очевидно негигиенических условиях. Её смерть непосредственно можно было отнести к месту, где она рожала, то есть, родильному дому. Сходным образом, типичный человек, который попадал в сумасшедший дом, был молодым взрослым с хорошим здоровьем. Превращение в хронического душевнобольного пациента было непосредственным результатом заключения в сумасшедшем доме в течение нескольких лет. Большие общественные сумасшедшие дома содержали также людей, страдавших от нейросифилиса и других смертельных заболеваний нервной системы. Такие люди, в отличие от «душевнобольных», быстро умирали от своих заболеваний.
Оглядываясь на историю родильных домов, Ирвин Лаудон, английский историк медицины, пишет:
«Хотя и предназначенные для того, чтобы предоставить мастерство врача и комфорт беднякам при рождении, и спасти их от предполагаемого невежества необученных повивальных бабок, родильные дома с самых первых лет возникновения были охвачены возобновляющимися волнами эпилемии родильной горячки с ужасающими показателями смертности.  Предпочитая родить в родильном доме, женщины (хотя они очень редко знали об этом ) подвергали себя риску умереть, во много раз более высокому, чем если бы они оставались дома в наихудших трущобах, и получали бы помощь при родах только от семьи и необученной повивальной бабки. Родильные дома были таким несчастьем, что, в ретроспективе, было бы лучше, если бы они вовсе не создавались до введения антисептиков в 1880-х годах».

В отношении высказывания Лаудона следует сделать два замечания. Одно из них заключается в том, что женщины, как правило, не выбирали рожать в родильных домах. Как правило, их тащили туда невежественные, перегруженные заботами родственники, желавшие избавиться от заботы о них, а иногда ― властью, навязывающей «просвещённую медицинскую помощь» бедным людям, беспомощным в сопротивлении её господству. Другое состоит в том, что пагубная природа родильного дома не нуждается в том, чтобы  суждение было сделано ретроспективно. Это было очевидно с самого начала, как для многих врачей, так и для многих беременных женщин. Сознательные врачи раз за разом повторяли замечания о том, что вспышки родильной горячки часто происходят среди женщин, у которых роды принимает один определённый врач или повивальная бабка, в то время как другие посетительницы из этого же района избегали заболевания. После того, как были построены родильные дома, врачам оставалось только отмечать, что частота родильной горячки среди пациенток таких учреждений значительно выше, чем у женщин, рожавших у себя дома.


Как только медицинская практика официально признаётся «правильной» и становится  стандартом медицинской помощи, сопротивляться ей врачам становится очень трудно. Чтобы оставаться в потоке, надо плыть по течению, и большинство плывут по течению.  На протяжении первой половины девятнадцатого века медицинская профессия, опираясь на новые открытия в химии и физике,  начала добиваться престижа и могущества, которыми она в прошлые столетия не пользовалась. Врачи заявляли, что имеют объяснение практически для всего, от чего страдает человеческое тело. Родильная горячка не была исключением: её вызывал плохой воздух, согласно так называемой теории миазмов. Возражали против этого немногие врачи. Оливер Уэнделл Холмс в Соединённых Штатах и Игнац Земмельвейс в Австро-Венгрии открыто заявляют, что родильная горячка ― это заразная болезнь, которая передаётся пациентам через «грязные руки» врачей.
В действительности, заразная природа родильной горячки была настолько очевидна, что была осознана задолго до того, как были открыты бактерии и их роль в патогенезе заболеваний. Тем не менее, в отсутствие понимания механизма заражения, сторонники инфекционной этиологии были не в той позиции, чтобы опровергнуть господствующее понимание заболевания, бывшее убедительным и «истинным» благодаря обычаю и медицинским авторитетам. Более того, понимание родильной горячки как заразного и иатрогенного заболевания представляло собой оскорбление и угрозу самому образу врача как целителя: новое объяснение предполагало врача в качестве «причины» заболевания и смерти женщины. Чтобы настаивать на таком серьёзном обвинении, требовалось соединить вместе несколько элементов: точное представление о механизме передачи и патогенеза родильной горячки должно было быть выражено и подтверждено неоспоримыми свидетельствами; престижные и властные медицинские эксперты должны были хотеть поддержать его; могущественные медицинские авторитеты, которые отвергали новую теорию, должны были устареть или умереть. В случае с родильной горячкой этот процесс занял около столетия.
Ещё в 1795 году шотландский врач Александр Гордон (1752-1799) опубликовал отчёт об эпидемии родильной горячки в Абердине, в котором утверждалось: «Я видел очевидные доказательства того, что каждый человек, который был рядом с пациенткой, больной родильной горячкой, становится заряжен атмосферой инфекции, которая сообщалась каждой беременное женщине, оказавшейся в его  области…   Я сам оказался средством распространения заразы большому числу женщин… Эти факты полностью доказывают, что причиной родильной горячки является особое загрязнение, или инфекция, никак не связанная с пагубным воздействием атмосферы».
В 1842 году Оливер Уэнделл Холмс (1809-1904), врач, профессор медицинской школы в Гарварде, а позднее ― признанный автор,  опубликовал статью, озаглавленную «Заразность родильной горячки». Тем не менее, авторитеты родовспоможения презрительно отмахнулись от этой идеи. Чарльз Д. Мейгс (1792-1869), профессор акушерства в медицинском колледже Джефферсона в Филадельфии, бесспорный лидер этой области в Соединённых Штатах, «проявлял абсолютное пренебрежение в отношении самой отдалённой вероятности заразной природы болезни… Он отверг идею связи между рожистым воспалением и родильной горячки как ерунду. Рожа представляла собой заболевание кожи. Как может быть рожа матки? Точно также вы могли бы сказать, что у женщины воспаление радужной оболочки глаза в привратнике желудка, что было бы полной ерундой».
Приблизительно в это же время Игнац Филлип Земмельвейс (1818-1875), работавший в большой публичной больнице при школе медицины венского университета, стал замечать, что пациентки, рожавшие у врачей и студентов, заболевают родильной горячкой значительно чаще, чем те, кто рожал у повивальных бабок. Земмельвейс не знал о работе Холмса. Подобно Холмсу, он пришёл к выводу о том, что руки врача передают агент, ответственный за заболевание. Словно уже этого было не достаточно плохо, Земмельвейс сделал ещё одну ошибку: он доказал, что это так. «Начиная с мая 1847 года, Земмельвейс заставил студентов мыть руки в воде, содержавшей хлорную известь, и, совершенно предсказуемо, смертность упала с 18,3% до 1, 3%. Настолько эффективны оказались его методы, что с марта по август 1847 года в этом отделении не умерла ни одна женщина».
Сделав это раздражающее открытие, Земмельвейс стал живым доказательством венгерской поговорки: «Скажи истину, и люди разобьют тебе голову». На него нападали за оскорбление медицинской профессии и лишили должности преподавателя в университете. «Возвратившись в Венгрию, Земмельвейс повторил свою успешную атаку на родильную горячку в больнице Святого Рохуса в Пеште [ещё не соединённым с Будой в единый город Будапешт], где он работал на протяжении последующих шести лет, понизив смертность до менее чем 1%».  После этого нападки на него ожесточились в ещё большей степени.
 Обозревая историю родильной горячки, Джеральд Вейссманн, профессор медицины в  медицинском центре университета Нью-Йорка, отмечает: «Хотя Земмельвейс и Холмс были разделены океаном, их изыскания дополняли друг друга. Холма вывел заражение из ретроспективного рассмотрения своей частной практики, и рекомендовал относительную асептику в качестве средства от неё; Земмельвейс изучал заражение непосредственно в благотворительном отделении, испытывая антисептику в качестве средства. Холмс, в отличие от Земмельвейса, дожил до того, чтобы увидеть результаты своей работы, признанные коллегами по всему миру».
Только в 1870-х годах, после того, как знаменитый шотландский хирург Джозеф Листер (1827-1912) разработал антисептику, правильное понимание родильной горячки было признано в теории, и только после этого меры по предотвращению болезни, разработанные Земмельвейсом, были приняты в качестве правильной акушерской практики. Воздавая должное Земмельвейсу как мученику родильной горячки, Листер заявил: «Без Земмельвейса, мои достижения представляли бы собой ничто». Это было преувеличение, пожалуй, даже симптом вины медицинской профессии за её обращение с этим мучеником за истину.
История свободы, в особенности свободы отрицать доктрину как заблуждение, обычно представляет собой историю конфликта между популярным мнением как коллективной ошибкой и несогласным мнением индивида как истиной. Из этого, конечно же, не следует, что всякое отрицание популярного мнения опирается на ещё-не-открытую истину, хотя индивиды с отклоняющимися идеями любят верить в то, что неприятие их взглядов свидетельствует об их достоверности. Там, где новые истины угрожают хорошо укрепившимся экономическим интересам и установившимся общественным обычаям, обычно требуется особенно долгое время для того, чтобы отделить истину от ошибок.
С концом девятнадцатого века практически все сходства между родильным домом и сумасшедшим домом закончились. Современные акушерские подразделения чрезвычайно отличаются от отделений для рожениц времён Земмельвейса. Они санитарно безупречны и, в случае осложнений, предлагают действительно спасающие жизнь меры как для матери, так и для новорождённого.
Медицинская полезность современного родильного дома для пациентки-роженицы красноречиво контрастирует с медицинской бесполезностью современной психиатрической больницы для психиатрического пациента. Несмотря на многочисленные свидетельства противоположного, видные психиатры, как в Великобритании, так и в США продолжают заявлять, что не существует различия между психическими и физическими заболеваниями, и следовательно, по аналогии, между общемедицинскими и психиатрическими больницами. Например, в редакционной статье в «British Journal of Psychiatry» Р. Е. Кенделл, профессор психиатрии из университета в Эдинбурге, утверждает, что разграничение между душевным и физическим заболеванием «давно отброшено всеми думающими врачами», и что «различие между умственным и душевным заболеванием не только плохо обосновано и несовместимо с современным пониманием заболевания, но и приносит ущерб долговременным интересам самих пациентов». Редакционная статья в «British Journal of Medicine», опубликованная в то же самое время, что и статья Кенделла,  решительно отвергает его заявления. Дженнифер Лининг, профессор международного здравоохранения в медицинской школе в Гарварде, пишет: В 1986 и 1992 годах BMA [британская медицинская ассоциация] открыла новую область, издавая отчёты о правах человека, которые документально фиксируют то, что делали врачи во вред пациентам… Определение прав человека, однако, оставалось относительно ограниченным, концентрируясь на правах в закрытых учреждениях, таких как тюрьмы и психиатрические больницы».
Ясно, что до тех пор, пока психиатры намеренно и энергично действуют в социальной среде, в которой они обладают обязанностью и властью лишать свободы так называемых душевнобольных и лечить их против воли, они осуществляют психиатрическое рабство. Такое истолкование отвечает неоспоримому факту, крайне беспокоящему психиатров, что многие так называемые психиатрические пациенты отвергают психиатрические услуги как вредные ― не только в то время, когда они подвергаются этой «помощи», но и ретроспективно, когда они оглядываются на свои жизни много лет спустя после «лечения».


Я узнал о Земмельвейсе ребёнком, в Будапеште. Я хорошо помню статую ― стоящий Земмельвейс и мать с младенцем у его ног, которая с восторгом смотрит на него, ― в парке напротив больницы Святого Рохуса, неподалёку от гимназии Минта, где я учился на протяжении последних восьми лет, когда Венгрия была моим домом.
 История трагической жизни Земмельвейса глубоко подействовала на меня. Она научила меня, в очень раннем возрасте, тому, что ошибаться может быть опасным, но что быть правым, когда общество считает заблуждение большинства истиной, может быть смертельно. Этот принцип особенно справедлив в отношении «ложных истин», формирующих важную часть всей системы верований общества. В прошлом, такие ключевые фальшивые истины были по своей природе религиозными. В современном мире, они являются по своей природе политическими и медицинскими. Урок трагедии Земмельвейса оказался для меня чрезвычайно полезным, буквально спасительным для жизни.
Ещё подростком, как только я осознал научное понятие болезни, мне стало очевидно, что многие люди, объявленные душевнобольными, не были больны; что вместо этого, они проявляли поведение, нежелательное для других, кто ставил им диагноз сумасшествия и запирал их; и что именно поэтому, в отличие от медицинских пациентов, душевнобольные настаивают на том, что они не больны. В медицинской школе я начал ясно понимать, что моё истолкование было правильным, что душевная болезнь ― это миф. Следовательно, глупо искать причины или исцеления для воображаемых недугов, которые мы называем «психическими заболеваниями».  Заболевания тела  имеют причины, такие как переносчики инфекции или недостатки питательных веществ; их можно предотвращать и излечивать, разделавшись с этими причинами.  Индивиды, о которых говорят, что у них есть душевные болезни, с другой стороны, имеют причины для своих действий; причины этих действий следует понять и представить, точно так же, как авторы романов и пьес понимают и изображают побуждения воображаемых героев и их поведение.
 Глубокое чувство непреодолимой власти фальшивых истин наделило меня способностью скрывать свои идеи от представителей признанной психиатрической учёности до тех пор, пока я не оказался вне их образовательного или экономического контроля, и когда я сам мог вести себя таким образом, чтобы уменьшить шансы получить навязанную роль «врага народа». Знаменитая пьеса Хенрика Ибсена «Враг народа» (1882) описывает драматическую историю врача, чья жизнь и судьба были списаны с трагедии Игнаца Земмельвейса. Доктор Штокманн, простой сельский врач, пытается защитить народ от пользования городским бассейном, загрязнённым патогенными бактериями. Его открытие, однако, вступает в конфликт с народной верой в терапевтические свойства этих драгоценных ванн, а также подрывает их экономические интересы. Городские вожди и общество объявляют Штокманна «врагом народа».
Вода, о которой Штокманн заявил своё мнение,  должна была быть целительной. Антипсихотические препараты  должны  быть терапевтическими, а шизофрения  должна быть заболеванием мозга. Список сведений Белого Дома о мифах и фактах о психическом заболевании, датированный 5 июня 1999 года, утверждает, что «исследования последнего десятилетия доказывают, что психические заболевания ― это поддающиеся диагностике расстройства мозга». Тем не менее, согласно сообщению в  «British Medical Journal» за май 2001 года, «посмертные исследования и сканирования изображений [пациентов с шизофренией] обычно не показывают характерных ненормальностей любого из известных нейродегенеративных расстройств, что приводит к подозрениям, что современный нейропатологический процесс, возможно, неорганичен».
 Это предполагает два возможных умозаключения. Первое, принятое редакторами «British Medical Journal», состоит в «подозрениях, что современный нейропатологический процесс, возможно, неорганичен». Такое подозрение формирует основу психиатрии как медицинской дисциплины и оправдывает психиатрическое принуждение в качестве медицинской помощи.
Второе умозаключение ― что шизофрении не существует. Это умозаключение настолько невыносимо, его последствия будут столь опустошительны, что власти не могут снизойти до того, чтобы признать его даже в качестве возможности. Если бы не было шизофрении, не было бы медицинского, психиатрического,  здравоохранительного или терапевтического оправдания для арестов, заключения и недобровольного лечения препаратами людей, которых мы называем «шизофрениками». Не будет ни принудительной госпитализации, ни защиты по невменяемости. Куда это заведёт нас?                     

Источник: THomas S. Szasz, "Liberation By Oppression", 2002.

Опубликовано в русском переводе с любезного разрешения автора
 

В 1963 году соучредитель ГКПЧ доктор Томас Стивен Сас, профессор психиатрии, сформулировал термин «терапевтическое государство». Так он назвал союз психиатрии с государством в целях контроля над обществом. Доктор Сас утверждал: «Хотя мы, возможно, и не замечаем этого, на наших глазах происходит становление терапевтического государства. Пожалуй, это самое важное применение психиатрии как инструмента социального контроля. Сегодня терапевтическое государство употребляет власть и принуждение якобы во имя охраны здоровья». Далее он утверждал, что основатели США и представить себе не могли, что союз между медициной и государством в будущем начнет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал альянс церкви и государства. Психиатрическое принуждение включает в себя захват людей, насильственную госпитализацию и затем лечение их против воли. Сас далее утверждает, что потребителя психиатрического лечения, отказывающегося от выгод такового, преследуют и наказывают агенты терапевтического государства. Результатом становится утрата личной свободы.
Марианна Годболдо на себе испытала эффект терапевтического государства, после того как решила снять свою дочь с антипсихотического препарата. Марианна согласилась давать этот препарат своей дочери Ариане при условии, что сможет прекратить дачу препарата по собственному усмотрению. Убедившись во вредоносном воздействии препарата, Марианна встретилась с врачом и разработала схему снятия дочери с психотропного средства и обращения к нелекарственным решениям, Этот выбор, однако, не устроил психиатра, который вызвал службу защиты детей. На отказ Марианна держать ребенка на препарате они ответили всей мощью терапевтического государства.


Далее приводится речь Марианны Годболдо на церемонии вручения ей награды Гражданской комиссии по правам человека за противостояние терапевтическому государству:

Добрый вечер. Я хотела бы поблагодарить всех, кто до меня боролся за наших детей. Вы заложили основы, так что я была готова к тому, чтобы вступить в борьбу за спасение своего ребенка. Я поняла, что никому не позволю причинить вред своему ребенку, при любых обстоятельствах. Моя мать защищала меня, и я хочу делать то же самое для своей дочери. Так что я стала изучать, как на законных основаниях противостоять службе защиты детей, и объем полезной информации, которую я получила, был феноменальным. Тогда я поняла, что я не одинока в борьбе, я просто должна сделать то, что зависит от меня, и Арианна то, что от нее, и это было — не сдаваться. Я думаю, что мы с Арианной должны были пройти через это, чтобы разоблачить темный, грязный секрет — торговлю, похищение и удержание в заложниках, в сочетании с ненужной наркотизацией, наших детей. Как родители, мы обязаны никогда не прекращать защиту своих детей. Забота о них – это наша ответственность, так что мы должны читать, собирать сведения, и делать все, что мы должны, чтобы помочь им. Никто не позаботится о наших детях лучше, чем мы. Мы должны быть готовы к этому, и пусть Господь исполняет свой промысел. Я благодарю ГКПЧ за то, что они считают меня гуманитарием, и я благодарю их за выдающиеся достижения и работу, которую они ведут, чтобы дать людям понимание происходящего. Я также благодарю членов своей семьи, Терри и Стива, Дэйла и Линду, Лизу, Эмбер, Хакима, нашего друга Билла, Дайану и Айлин. Я хотела бы поблагодарить наших друзей в Детройте и людей в стране и за рубежом, и организации, которые проявили любовь и поддержку. Я благодарю от всего сердца свою церковь и всех членов комитета «Справедливость для Марианны». Особая благодарность выдающимся адвокатам Эллисон Фолмар, Роджер Форена и Айрин Питс. Пожалуйста, поблагодарите их! Они были великолепны. Наконец, я хотела бы поблагодарить свою мать, которой сейчас всего 99 лет, за ее мудрость и поддержку. Спасибо Вам всем за то, что пригласили меня сюда и помните: у родителей есть права. Спасибо!

Лос-Анджелес, 11 февраля 2012 года

Медикализация самоубийства








В наши времена всем известно, что самоубийство — это медицинская проблема. Не так давно все знали, что суицид - проблема религиозная, а также проблема уголовного права. Лишенный способности критического осмысления, разум человека склонен впитывать ошибку и умножать ее. Великий американский юморист Джош Биллингс (Генри Уилер Шоу, 1818-1885) был прав, когда говорил: «проблема не в том, что люди чего-то не знают; проблема в том, что люди знают что-то настолько, что это уже неправда». В средние века Святой Августин и святой Фома Аквинский объявили, что каждый, кто преднамеренно лишает себя жизни, данной ему Творцом, проявил пренебрежение волей и властью Бога и виновен в смертном грехе. В современном мире «самоубийство» было объявлено преступлением. Преступление суицида было упразднено в Великобритании Актом о суицидах 1961 года – те, кому не удалось завершить попытку суицида, впредь не подлежали уголовному преследованию. После 1776 года США приняли английскую систему уголовных мер против самоубийц, однако суды в Америке никогда не прибегали к этим мерам. Тем не менее, еще в 1963 году попытка суицида была тяжким преступлением в шести американских штатах – Северной и Южной Дакоте, Нью-Джерси, Неваде, Оклахоме и Вашингтоне. Сегодня практически каждый «знает», что самоубийство – это психическое заболевание, подтверждая тем самым мудрость наблюдения Иоганна Вольфганга фон Гете (1749 - 1832): «В газетах и энциклопедиях, в школах и университетах, ошибочное [мнение] всегда на поверхности, ему уютно и привольно оттого, что на его стороне большинство».
Поскольку медикализация подчинила себе наше осмысление любого рода людских проблем, мы связываем понятие «самоубийство» с понятием «профилактика», тем самым подразумевая утверждение, для которого нет доказательств - а именно, что самоубийство представляет собой «медицинскую проблему». Мы предотвращаем заболевания, но запрещаем преступления. Болезнь предотвращают, а не запрещают, даже тогда, когда для этого используются полномочия, предоставленные государством, как в случае с прививками. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии – это преступление, несмотря на то, что цель закона – предотвращать аварии, совершаемые пьяными водителями.
Предотвращение самоубийств следует называть «запретом самоубийств». Почему это важно? Потому что самоубийство – это деяние (то, что совершают), а не болезнь (то, что переносят). И потому что основной инструмент государства – это принуждение, а не терапия. Превентивные меры нацелены на то, чтобы нежелательные события не происходили. Запреты – на то, чтобы люди не участвовали в разновидностях поведения, признанных опасными для них самих или окружающих. Разница между этими двумя способами воздействовать на поведение человека или контролировать его, иллюстрируется разницей между «войной против рака» и «войной с наркотиками». Первую ведут с помощью денег и медицинской технологии, вторую – используя законы и тюрьмы.
Психиатрический взгляд на жизнь начал проявляться в «духе времени» современной Западной культуры в девятнадцатом веке и сформировался в ней окончательно в 1880-х, с появлением на сцене Фрейда. Его влияние состояло главным образом в успешной выработке и популяризации языка психопатологии и психотерапии. В 1939 году, в год его смерти, [известный американский поэт] Уистен Оден составил исключительно проницательную эпитафию: “. . . Хотя он часто был неправ, и иногда абсурден, / для нас он впредь не человек / но целый климат мнений, / в котором проводим мы наши непохожие жизни.”





“психическое заболевание” и утрата доверия


Люди знают, что повседневный язык преломляет общественные реалии согласно господствующим культурным верованиям, но практически не испытывают этого на себе. До тех пор, пока человек не попал в государственную систему психиатрического контроля, он едва ли поймет, как она в действительности работает, и какие угрозы фундаментальным правам человека она представляет. Как только человек становится «потребителем услуг в сфере охраны психического здоровья», он считается достойным доверия лишь постольку, поскольку он восхваляет систему. Когда он критикует ее, его отвергают в качестве индивида, не понимающего своего собственного болезненного состояния. (Критик психиатрии, не являющийся потребителем психиатрических услуг, скорее всего, также будет отвергнут).
Сегодня предотвращение суицидов – это широкомасштабное бюрократическое полицейско-психиатрическое предприятие.


С точки зрения юриста и психиатра, это медицинское лечение. С точки зрения предполагаемого самоубийцы, это лишение свободы. Нижеследующий отрывок из письма, полученного мной по электронной почте, представляет типичный пример «вмешательства с целью предотвратить суицид», представленный с точки зрения индивида, подвергшегося «профилактике»:


«Я – докторант по психологии… я был подавлен, и в поисках поддержки позвонил родителям и сообщил им о том, что чувствую склонность к суициду. Соответственно, они позвонили в полицию. Полицейские, приехав ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли в местный «психиатрический центр».


После многочасового ожидания докторанта – который теперь назывался «пациент» - «обследовали». Психиатр «...поговорила со мной около 10 минут и решила, что в «моих лучших интересах» будет поместить меня в психиатрический стационар. Я, разумеется, протестовал, считая, что оторвать меня от повседневной жизни означает причинить больше вреда, чем пользы. Она, однако, не выразила сочувствия… спустя пять дней меня, наконец, выпустили. Я могу утверждать, что не получил пользы от нахождения в психиатрическом отделении. Я подавлен сегодня еще сильнее, чем до госпитализации, пережив шок от своего столкновения с системой оказания психиатрической помощи».


Руководители системы образования отрицают действительные последствия практики предотвращения суицидов в колледжах и университетах, и продолжают настаивать на закреплении медикализованной лжи.
Столкнувшись с тремя суицидами на протяжении нескольких месяцев, президент Корнелльского университета Дэвид Джэй. Скортон упивается собственными пошлостями: «В кампусе и вне его, среди молодых людей разразилась эпидемия самоубийств … Как отец, преподаватель, врач и президент университета, где мы недавно пережили кошмар многочисленных суицидов, я издавна был озабочен этим кризисом в национальной защите общественного здоровья».
Каждая отдельная смерть это кризис для семьи, которой она коснулась. Однако три смерти или тридцать смертей не составляют «эпидемию» или «национальный кризис защиты общественного здоровья» в стране с населением 300 миллионов человек
«Что же теперь?», - вопрошает Скортон. И отвечает: «Нам потребуется больше исследований в области факторов, ведущих к суицидам среди этой возрастной группы, а также и того, как выявить находящихся в наиболее рискованном состоянии… студенты должны знать, что обратиться за помощью – это умная идея».
Это ложь. Студент колледжа, доверяющий сотрудникам службы психического здоровья в своем учреждении, введен в заблуждение. Психиатр, психолог или социальный работник, нанятые колледжем, служат интересам колледжа, а не интересам студента.
Студент, обратившийся за помощью к такому «профессионалу», скорее окажется в ловушке и станет жертвой, чем укрепится в своих силах и получит помощь.
Так что же остается делать родителям юных взрослых, борющихся с рисками, присущими этому периоду жизни, чтобы защитить их? Они могут избегать обозначения своих детей в качестве «душевнобольных», просветить их о подлинной функции службы психического здоровья в школах, и таким образом оградить их от подобной «заботы».
И они могут продолжать исполнять свои родительские обязанности в отношении почти взрослых детей, проявляя свою любовь тем, чтобы выслушивать их, давать советы и поддерживать их в этой борьбе.





Опубликовано в русском переводе с любезного разрешения профессора Томаса Саса

Детей недопустимо помещать в психиатрические лечебницы, как это очень часто делают директора детдомов и интернатов.



В этой связи имеет смысл напомнить текст  Томаса Саса 10-летней давности под названием "Химические смирительные рубахи для детей":


Группа врачей, написавших статью для февральского выпуска Journal of the American Medical Association, сообщила о том, что назначение психотропных средств дошкольникам «драматически увеличилось за период с 1991 по 1995 годы». В конце этого периода назначение риталина, прозака и других так называемых «психотропных лекарств» получали вдвое больше детей в возрасте от 2 до 4 лет, чем в начале. В своей передовице «Нью-Йорк Таймс» цитирует экспертов, назвавших эти данные «крайне удивительными». Они, однако, не более удивительны, чем открытие того факта, что лиса в курятнике из известной пословицы по-прежнему таскает цыплят
 далее здесь

Originally posted by podrabinek at Тонущая Россия

Позор медицины: прославляя принуждение

Впервые опубликовано в:

The Freeman,  March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •

 

“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании

В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».

Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.

В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:

Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.

Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».

“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.

Зло. Однако, необходимое.

Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.

В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”

Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.

Забытые нарушения прав человека

Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.

Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году

Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.


В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
 

Лекарства от психоза опасны для пожилых людей

The New York Times
By Gardiner Harris
May 9, 2011

 

Почти каждый седьмой житель дома для престарелых, как правило, страдающий деменцией, получает мощные атипичные антипсихотики, невзирая на то, что эти препараты увеличивают риск смерти и не одобрены для такого лечения, согласно проведенному правительством аудиту.

Аудиторы выяснили, что более половины антипсихотиков, оплаченных программой «Медикэр» в первой половине 2007 года, были назначены «ошибочно», и за эти шесть месяцев это стоило программе 116 миллионов долларов.

“Правительству, налогоплательщикам, жильцам домов престарелых, членам их семей, поставщикам услуг стоило бы возмутиться этой ситуацией и поискать выход из нее» - заявил Дэниэл Р. Левинсон, генеральный инспектор Департамента Здравоохранения и службы человеку (американский минздрав — прим. перев.), в своем представлении результатов проведенного аудита.

Господин Левинсон отметил, что такие препараты — в число которых входят риспердал (рисперидон), зипрекса, сероквель, абилифай и геодон — «потенциально смертельно опасны» для многих пациентов, которые их получают, и что некоторые производители этих препаратов незаконно предлагали их на рынке для подобного назначения, «ставя при этом прибыль выше безопасности».

Аудит представляет собой необычную проверку правительством того, насколько правомерно врачи лечат пожилых людей в домах для престарелых. Господин Левинсон предложил, чтобы правительство собирало информацию о диагнозах, выставленных пациентам, получающим «Медикэр», так чтобы правительство могло установить, приемлемо ли назначение препаратов, выписанных пациентам.

Хотя в частном секторе такой надзор повсеместен, для программы «Медикэр» он представляет собой нечто неслыханное, и он определенно натолкнется на противодействие со стороны врачебных ассоциаций и тех лиц в Конгрессе, кто рассматривает вторжение государства в отношения между врачом и пациентом как нечто неуместное. В ответ на аудит центры по услугам «Медикэр» и «Медикэйд» заявили, что недолжное назначение антипсихотиков пожилым людям в домах для престарелых частично объясняется откатами, которые производители препаратов выплачивают домам для престарелых, чтобы увеличить объем назначения этих лекарств.

Omnicare Inc., аптечная сеть для домов престарелых, в ноябре 2009 года выплатила штраф размером 98 миллионов долларов по обвинениям в том, что она получила откаты от компании «Джонсон-и-Джонсон» и других производителей антипсихотических препаратов за рецепты на антипсихотики.

 

Чиновники «Медикэр» заявляют, что информация о диагнозе как правило не включается в рецепты, так что правительство не может определить на месте, является ли платеж по рецепту правомерным.

Хотя Управление по пищевым продуктам и лекарствам (FDA) предупредило врачей о том, что назначение антипсихотиков пожилым пациентам с деменцией увеличивает риск смерти, врачи продолжают эту практику, потому что выбор у них не велик, говорит Дэниэл Дж. Карлэт, главный редактор журнала для психиатров «The Carlat Psychiatry Report».

“Доктора желают максимально улучшить качество жизни пациента за счёт лечения его возбуждения, даже если это означает, что пациент умрет немного раньше”, заявил доктор Карлэт.

Аудиторы правительства обнаружили, что 304983 человека среди 2,1 миллиона проживающих в домах для престарелых в течение первого полугодия 2007 г. хотя бы однажды затребовали оплату антипсихотика. Дома для престарелых получили 20 процентов из 8,5 запросов на антипсихотики среди всех получателей «Медикэр», ценой 309 миллионов долларов, за эти шесть месяцев.

Аудиторы обнаружили, что 83 процента назначений антипсихотиков были сделаны для использования не по показаниям, одобренным федеральным ведомством, регулирующим оборот лекарств, а 88 процентов были назначены пациентам с деменцией — для которых такое назначение может привести к гибели.

“Эти результаты внушают тревогу”, - заявил сенатор Чарльз Грассли, республиканец из Айовы, который и затребовал провести аудит, - чиновники «Медикэр» должны уделить этому внимание”.

Федеральные правила требуют, чтобы любые лекарства, за которые платит правительство, назначались только для применения, одобренного либо правительством, либо одним из трех независимых лекарственных справочников. Аудиторы выявили, что этому критерию не соответствуют 51 процент, или 726 тысяч из 1,4 млн. запросов, которые [соответственно] были неправомерно оплачены правительством. Государственные правила также запрещают использование препаратов в чрезмерных дозах или на протяжении чрезмерного срока, даже если у пациента имеется состояние, при котором они показаны. Аудиторы обнаружили, что 22 процента, или 317971 из 1,4 миллиона запросов на антипсихотики, не соответствовали этому требованию.

оригинал статьи

Примечание. Эту статью мой приятель Juan Adolfo Fernandez  Sainz обнародовал в Гаване в 1997 году. Когда его арестовали и приговорили к 15 годам тюрьмы, я ее перевел на русский и разослал по доступным адресам. Сегодня обнаружил и решил вывесить в ЖЖ.

ЦЕРКОВЬ, ПОЛИТИКА И НЕДОСТАТОК ПОНИМАНИЯ.

Хуан Адольфо Фернандес Сайнс

Пожалуй, перечисление всех тех благ, которые Католическая церковь делала в прошлом и продолжает делать для человечества сейчас, было бы бесконечным. Преподавание Евангелия, защита семейных ценностей, помощь больному, бедному и бездомному. Было бы невозможно представить себе западную цивилизацию в её культурном аспекте такой, какой мы её знаем, если не принимать во внимание данное общественное установление. С политической стороны, однако, каждому угодить трудно. Если, при всех своих достоинствах, церковь выступает в защиту притесняемых и бедных, государство обвиняет её во вмешательстве в политику (чего государству делать не следует). А если она воздерживается от социальных вопросов, то оппозиция и «подрывные элементы» обвиняют её в переходе на сторону сильнейшего ― что стало бы для церкви отказом от самой своей сути.

Этот недостаток понимания преследовал церковь с самых первых её дней. Даже Иисус Христос не избежал этого конфликта, когда несколько фарисеев при народе спросили его, следует ли платить налоги Цезарю (от Марка, 12: 13-17). Это был налог, который евреи были принуждены платить колонизировавшему их римскому императору. В вопросе заключался подвох: если бы Иисус сказал, что следует платить, фарисеи обвинили бы его в том, что он сообщник римского притеснителя. Однако если бы он ответил «нет», информаторы колониальных властей арестовали бы его за подстрекательство к неповиновению. Фарисеи, стремившиеся покончить с римским правлением в Израиле, ― нечто весьма в то время осуществимое, ― желали ареста Иисуса римскими властями, что повлекло бы восстание его приверженцев (что было вполне достижимо). Однако Иисус ответил им вопросом о том, чей образ имеется на монетах, которыми они платят налоги Цезарю. Когда они ответили ― образ Цезаря, Он сказал: «Вот и отдавайте цезарю то, что принадлежит Цезарю, а Богу ― то, что принадлежит Богу».

Иисус жил в эпоху, когда все его соотечественники были политизированы и поделены на непримиримые между собой фракции. Принятие одной политической стороны означало бы атаку против другой. Однако Иисус счёл, что политические проблемы были, хотя и важным, но не единственным полем борьбы за свободу человека. Для фарисеев платить налоги Цезарю, язычнику и иноземному правителю, было подобно отрицанию Бога, ― единственного, кого они почитали. Их оппозиционная партия определяла себя как Дело Божье, и это заставляло их верить, что Бог сокрушит их врагов ради их самих. Во имя этой ложно понятой веры они были готовы дойти до любой крайности, дабы достичь её целей, ― включая совершение преступления. Отсюда разница между истинной верой и фанатизмом фарисеев, которые были глубоко религиозны. Своим ответом Иисус говорил им: «В ваших сердцах ― вот где римский император править не может».

Фидель Кастро преуспел в том, чтобы распространить свою власть над нашей родиной. Однако он по-прежнему не может добиться повиновения от нашей совести, которая подчиняется только Богу. Священная Библия учит нас тому, что Бог желает для нас свободы. Для каждого народа возможность развивать свою культуру и национальную идентичность, свобода выражения, демократия, частная собственность, а свобода заниматься торговлей ― для всех жертв тоталитарных марксистских режимов ― всё это является выражением достоинства человечества, созданного по образу и подобию Бога. И всё это является продуктом христианской доктрины. Христа критиковали и за то, что он не выступал против рабства, широко распространенного в Его время. Справедливости ради надо сказать, что во всех учениях Иисуса, или его письмах апостолам, ― нигде нет критики в отношении этой формы отрицания человеческого достоинства. Однако то, что учение Иисуса провозглашало, ― равенство всех людей перед Богом, ― именно это послужило нравственной основой для тех, кто позднее выступил против рабства.

Для нас, кубинцев, важнейшей исторической фигурой является Хосе Марти, который до последнего, даже ценой жизни, сражался за независимость родины, однако никогда не вовлекался в выпады против врагов. В его продолжительных работах трудно найти хотя бы один параграф, в котором он даёт волю ненависти к королям Испании или к очередному испанскому наместнику. Марти ― наш наилучший пример патриота, отложившего в сторону всю свою ненависть. Своей белой розой он даёт нам весьма кубинский символ, как это можно понять, того, чтобы подставить другую щёку. В такой гражданской борьбе, которая является частью наших жизней, мы обнаруживаем лучшие примеры нашей истории и нашей национальной идентичности, так что когда мы опираемся на неё, наши поступки становятся достойны и благородны.

29 июня 1997 года

Гавана