![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Thursday, 31 December 2009
Троянский конь психиатрической помощи
Ричард Ватц и Джеффри Шалер
Подавляющее большинство американцев не знают о том, что содержится в законопроектах о реформе здравоохранения Сената и Палаты представителей, направленных на согласование в рамках Конференции Сената и Палаты. Их ожидает большое удивление в отношении затрат, предусмотренных законопроектом о «паритетности психиатрической помощи» - согласно которому психиатрические проблемы рассматриваются в качестве равноценных физическим. Кроме того, аргументы, которые приводят в пользу таких изменений, но во избежание острой общественной дискуссии редко предают огласке, разоблачают зыбкую почву, на которую эта «паритетность» опирается.
Выступая 16 декабря минувшего года в учреждении «Система здравоохранения Шеппард Пратт» неподалеку от Балтимора, предоставляющем широкий спектр психиатрических услуг, перед дружественной аудиторией, состоящей из поставщиков услуг здравоохранения, Секретарь по вопросам здравоохранения и социального обеспечения Кэтлин Себелиус выступила за расширение расходов на все подобные и сходные с ними услуги.
В соответствии с заявлением Администрации о том, что расширение услуг здравоохранения на 30 миллионов или больше граждан, в действительности, сбережет нам деньги, она заявила, что чрезвычайно расширенная программа паритетности психиатрической помощи дополнительно, согласно цитате в газете «Балтимор Сан», «...улучшит заботу о миллионах американцев, которые не получают психиатрических услуг, в которых они нуждаются».
В своей речи госпожа Себелиус заявила: «Один из пяти американцев заболеет психическим заболеванием в этом году, и почти половина переживет психическое заболевание хотя бы раз в жизни. Однако 10 миллионов человек не получили в прошлом году помощи. в которой они нуждались, и 20 миллионов не получили помощи в связи со злоупотреблением веществами».
Госпожа Себелиус провозгласила собственную фальшивую аналогию между психиатрическими услугами и физической медицинской помощью, заявив: «Если бы 10 или 20 миллионов американцев разгуливали по улицам, истекая кровью, то мы звонили бы во все колокола».
Что ж, даже если собственные оценки профессионалов психиатрической сферы в отношении численности психически больных корректны, госпожа Себелиус в своих расчетах несколько ошиблась. Как говорил Марк Твен, «Есть ложь, есть наглая ложь, и есть статистика».
Американская психиатрическая ассоциация (АПА) утверждает, что более 50 процентов американцев в течение жизни бывают психически больны – и недавние исследования АПА сделали эту цифру слишком маленькой. Более того, проблемы, которые они квалифицируют в качестве «психических расстройств», перечисленные в руководстве по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-IV), практически не имеют границ.
Знаменательно, что новые расходы на психиатрическую помощь охватывают обширный сектор «обеспокоенных здоровых», не имеющих неврологических или психических расстройств, а просто столкнувшихся с проблемами существования. Поддержка «паритетности психиатрической помощи» в новых законопроектах по реформе здравоохранения опирается на общественное заблуждение, согласно которому типичное психическое заболевание – это деменция или иное вызванное органически заболевание мозга. Таковые составляют лишь крохотную часть и представляют собой нетипичные примеры среди сотен «психических расстройств», перечисленных в DSM-IV.
Как правило, психиатры объявляют тех расстроенных людей, у которых, по их заключению, не имеется физического заболевания, страдающими «социальным тревожным расстройством» или другими столь же мягкими «расстройствами». Такие люди могут бесконечно получать дорогостоящую терапию, оплачиваемую страховкой. Как сообщил нам один психолог, «каждому, кто приходит на прием с какой бы то ни было проблемой, можно диагностировать «расстройство приспособительных реакций» (например, «с тревогой» - код 309.24 в DSM-IV или F43.2 в МКБ-10).
Имеется множество подобных диагнозов «легко обнаруживаемых» расстройств, включая «расстройство антисоциальной личности» (DSM-IV, 301.7) или «избегающее расстройство личности» (DSM-IV, 301.82) туманные в достаточной степени, чтобы их можно было применить к кому угодно. В этом состоит одна из причин, по которой Американская психиатрическая ассоциация заявляет, будто намного больше половины жителей страны однажды в своей жизни будут страдать от психического расстройства, и эти оценки постоянно возрастают.
В Архиве общей психиатрии Американской психиатрической ассоциации за декабрь 2008 года имеется сообщение, согласно которому «почти половина людей в возрасте студентов колледжа перенесли психическое расстройство на протяжении прошлого года [выделение добавлено]». Сюда включается обильное употребление спиртного, классифицированное как «расстройство употребления алкоголя» (DSM-IV, код 305.00).
Что ж, если каждый болен, кто в таком случае нормален? И что есть здоровье?
С точки зрения стратегии, госпожа Себелиус и скептики в отношении психиатрической помощи могли бы согласиться в следующем: настал момент для общенационального обсуждения этих вопросов – до того, как паритетность психиатрической помощи станет частью общенациональной системы страхования медицинской помощи.
Ричард Ватц (Richard E. Vatz)- профессор университета Таусон (Towson), редактор в отделе психологии журнала «USA Today»
Джеффри Шалер (Jeffrey A. Schaler) – профессор Американского Университета, редактор журнала Current Psychology.
Антон Павлович Чехов (1860-1904) [1]
Навязывание индивиду «диагноза» психического заболевания против его воли – более коварное явление. Хотя понятие душевной болезни также издавна было источником разногласий, оппонирование ему было случайным и зачастую малодушным.
В девятнадцатом веке, - до того, как психиатрия стала «наукой», - еще допускалось признание азбучной истины о том, что психиатрическое «лечение» - это синоним лишения свободы, взятие индивида под стражу по номинально медицинским основаниям.
В 1889 году знаменитый германский невролог Карл Вернике (1848-1905) утверждал следующее: «Медицинское лечение душевнобольных пациентов начинается с ущемления их личной свободы, что делает необходимым присутствие врача, который, в наиболее неотложных случаях, посредством своего экспертного медицинского свидетельства помещает больных лиц, против их воли и с помощью принуждающих вмешательств [Zwangsmitteln] в закрытое учреждение или запирает их в их собственном доме». [2]
Сегодня, когда душевную болезнь переопределили в качестве заболевания мозга, а психиатрическое заточение признано в качестве медицинской помощи, признавать наблюдение Вернике – профессиональная ересь.
Не останавливаясь перед лицом данного и других «лгущих фактов», связанных с ним, я на протяжении более полувека настаивал на том, что «душевная болезнь» - это метафора, а помещение в психиатрический стационар – это рабство, представленное в форме психиатрического диагноза и лечения, и что психиатрическую систему, какой мы ее знаем, реформировать невозможно. Подобно рабству, она должна быть упразднена. Чтобы понять эту точку зрения и это предложение, нам следует заново рассмотреть наши основные идеи о свободе и наши ограниченные возможности эффективно защищать ее от «благодеяний».
В 1970 году в предисловии к своей книге «История недобровольной психиатрической госпитализации, представленная в избранных текстах», я сравнил отношения между больничным психиатром и его недобровольным пациентом с отношениями между хозяином и рабом:
«Подобно рабству, институциональная психиатрия – сложное социально-экономическое явление, имеющее долгую историю и огромное практическое значение. Рабство процветало на протяжении тысячелетий. Пока это было так, величайшие умы верили в то, что рабство – благо не только для хозяина, но и для раба. Лишь недавно народы Западного мира ощутили готовность упразднить это учреждение, и заменить его трудовыми отношениями, опирающимися на договор. По сравнению, [с рабством] психиатрия – относительно молодое учреждение; в самом деле, представляется возможным, что она проходит через рост, и что она будет расти и процветать до тех пор, пока человечество не ощутит в себе нравственный порыв и социальную готовность заменить также и ее образцом социального благополучия, основанного на обоюдном соглашении». [3]
Сегодняшнее расширение принудительных психиатрических практик из психиатрического стационара на каждый аспект жизни общества – трагическое свидетельство точности этого предсказания. [4] Рассматривая недобровольную психиатрию как учреждение, подобное недобровольному труду, я поставил целью своей критики упразднение психиатрического рабства, а не его «реформу» и замену «лучшей» системой.
Заточение сумасшедших людей – это не медицинская проблема. Это нравственная и правовая проблема, и единственным «лекарством» от нее является свобода: свобода названного так «пациента» от его «доктора», и свобода психиатра от навязанной ему силой закона обязанности контролировать и принуждать его так называемого «пациента».
Свобода - единственное средство от рабства любого рода. Таким был нравственный императив, вдохновлявший английских и американских аболиционистов. В этом же состоит послание знаменитого рассказа Чехова «Палата № 6», непревзойденного разоблачения бесчеловечности, свойственной системе институциональной психиатрии.
Он также понимал опасную глупость ярлыков и отказывался подпадать под классификацию: “Я боюсь тех, ... кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. ... Фирму и ярлык я считаю предрассудком”. [5]
Чехов был внуком крепостного. Он обладал глубоким пониманием “законов рабства”, лишающих как раба, так и господина плодов свободы – хотя, конечно же, весьма по-разному. Он знал: чтобы быть свободным, ему нужно “по капле выдавливать из себя раба” Это не был проект, в котором большинство людей были бы заинтересованы в то время или заинтересованы сейчас.
Более того, Чехов был в одиночку свободен от всеобщего людского самообмана: он был человеком, которому ничто человеческое не было чуждо. В “Палате № 6” он показал истинное лицо больничной системы для сумасшедших: деспотизм и пытка с одной стороны, желание мятежа и возмездия – с другой.
Действие происходит в провинциальном сумасшедшем доме в России конца XIX века. Два основных характера – врач Андрей Ефимыч Рагин и образованный молодой узник Иван Дмитрич Громов. Когда Андрей Ефимыч прибывает к месту работы, работодатели и другие влиятельные лица объясняют ему, что от него ожидается как от начальника больницы: забыть повседневное управление делами в отделении для душевнобольных, проводить время за охотой, игрой в карты, а также сопровождать на танцы одиноких дам.
Рагин одинок, интровертирован, ленив, но любопытен, и предается рассуждениям о бессмысленности существования. Мастерскими эпизодами Чехов описывает фатальную ошибку Рагина. От скуки он посещает палату № 6. Он слушает сумасшедших и говорит с ними, особенно с Иваном Дмитричем. Он начинает видеть в пациентах личности - такие же, как он сам. Его окружение начинает видеть в нем сумасшедшего, не личность. Помещенный в палату №6, Рагин требует, чтобы его отпустили, подвергается избиению сторожем до полусмерти и умирает от приступа. Это завершает действие. Важность этого эпизода заключается в тонкости и художественной достоверности чеховского повествования.
Размышляя о своей работе, Андрей Ефимыч думает:
“ «В отчетном году было обмануто двенадцать тысяч человек; все больничное дело, как и двадцать лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовство, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей”.
Он знает, что в палате N 6 за решетками Никита колотит больных...
С другой же стороны, ему отлично известно, что за последние двадцать пять лет с медициной произошла сказочная перемена. ... Когда он читает по ночам, медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция! Благодаря антисептике делают операции, какие великий Пирогов считал невозможными даже в будущем ... Психиатрия с ее теперешнею классификацией болезней, методами распознавания и лечения - это в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата N б, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные – полуграмотные мещане, видящие во враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"Но что же? - спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. ... Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой...Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим". [выделение добавлено.]
Эти размышления о “психиатрических злоупотреблениях” имеют зловеще современное звучание. В психиатрии пословица plus ça change, plus c'est la même chose, (Чем больше времена меняются, тем больше все остается по-прежнему) – трюизм, признавать справедливость которого запрещает профессия.
В марте 1998 года я суммировал тезисы, изложенные в “Мифе душевной болезни”, в своем “Манифесте”, который я разместил на своей веб-странице: www.szasz.com.
Вот как он выглядит:
1. “Миф душевной болезни”. Душевная болезнь – это метафора (метафорическая болезнь). Слово “заболевание” означает поддающийся обнаружению биологический процесс, поражающий тела живых организмов (растений, животных, людей). Термин “психическая болезнь” относится к нежелательным мыслям, чувствам и поведению людей. Классифицировать мысли, чувства, и поведение в качестве болезней – логическая и семантическая ошибка, такая же, как классифицировать кита в качестве рыбы. Кит – это не рыба, а психическое заболевание – не болезнь. Люди с заболеваниями мозга (“плохой мозг”) или заболеваниями почек (“плохие почки”) больны в буквальном смысле. Индивиды с психическими заболеваниями (плохое поведение), подобно обществам с больной экономикой (плохая налоговая политика) больны в переносном смысле. Классификация поведения в качестве заболевания предоставляет идеологическое оправдание для спонсируемого государством социального контроля под видом медицинского лечения.
2. Отделение психиатрии от государства. Если мы понимаем, что “психическое заболевание” - это метафора для неодобряемых видов мысли, настроения и поведения,мы также должны признать, что основная функция психиатрии - контролировать мысли, настроения и поведение. Следовательно, подобно церкви и государству, психиатрия и государство также должны быть отделены друг от друга “стеной”. В то же время, государство не должно вторгаться в практики в области душевного здоровья, происходящие между взрослыми людьми, достигшими между собой соглашения. Роль психиатров и экспертов по психическому здоровью в отношении к закону, школе и другим организациям должна быть подобна роли священника в этих же ситуациях.
3. Презумпция вменяемости. Поскольку быть обвиненным в психическом заболевании – состояние, которое называют “получить диагноз” - подобно тому, чтобы быть обвиненным в преступлении, нам следует предполагать, что психиатрические “обвиняемые” дееспособны, подобно тому, как мы предполагаем обвиняемых в преступлениях юридически невиновными. Лица, обвиняемые в уголовных или гражданских правонарушениях, не должны рассматриваться как невменяемые только лишь на основании мнения экспертов-психиатров. Недееспособность должна устанавливаться судом, и “обвиняемому” должно быть доступно право на защиту (адвоката) или на представительство и право на суд присяжных.
4. Упразднение недобровольной психиатрической госпитализации. Недобровольная госпитализация по душевной болезни представляет собой лишение свободы под видом лечения; это скрытая форма социального контроля, которая подрывает принцип равенства перед законом. Никто не может быть лишен свободы иначе, чем за уголовное преступление по решению суда присяжных, руководствующихся нормами доказательственного права. Никто не может быть заключен в помещение под названием “больница” или любое иное медицинское учреждение, или лишь на основании экспертного мнения. Медицину следует недвусмысленно отличать и отделять от пенологии, лечение- от наказания, больницу – от тюрьмы. Никто не может быть удержан недобровольно для целей, иных, чем наказание, или в учреждении, ином, нежели такое которое формально определено как часть системы уголовного правосудия государства.
5. Упразднение защиты по невменяемости. Невменяемость – это правовое понятие, требующее определения в суде того факта, что личность не может сформировать сознательного намерения, и следовательно, не может отвечать за действие, которое в противоположном случае было бы преступным. Мнения экспертов об “умственном статусе” обвиняемых должны быть неприемлемы в судах, точно также как неприемлемы мнения экспертов о “религиозном статусе” обвиняемого. Никому не следует извинять нарушение уголовного кодекса или другое правонарушение на основании так называемого экспертного мнения, составленного психиатрическими или иными экспертами в области душевного здоровья. Освобождать человека от ответственности за действие, которое в противоположном случае было бы преступным, - это акт правового помилования, замаскированный под применение медицинской науки. Быть милосердным или безжалостным по отношению к нарушителям закона – это нравственный и правовой вопрос, не имеющий отношения к действительной или предполагаемой экспертизе медицинских или психиатрических профессионалов.
6. В 1798 году перед американцами встала задача упразднения рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Они уклонились от исполнения этой задачи, и мы все еще расплачиваемся за этот отказ. В 1998 году мы, американцы, стоим перед задачей упразднения психиатрического рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Мы принимаем эту задачу и привержены работе над ее успешным разрешением. Подобно тому, как американцы до нас постепенно вытеснили недобровольную зависимость (имущественное рабство) договорными отношениями между работодателями и работниками, мы стремимся заменить недобровольную психиатрию (психиатрическое рабство) договорными отношениями между поставщиками помощи и клиентами.
Томас Сас.
ссылки:
2. Wernicke,C. “Zweck und Ziel der Psychiatrischen Kliniken” (Функции и назначение психиатрического учреждения). Kliniches Jarbuch, 1:218-233, 1889.
3. Szasz, T. “Preface”, в: Szasz, T. editor, The Age of Madness, op. Cit., pp. Xii-xiii
4. Szasz, T. Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2002)
5. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.
По данным специалистов, приблизительно 180 тыс. пациентов со слабоумием получают психотропные вещества в домах для престарелых, больницах и собственных домах для того, чтобы контролировать приступы агрессии. Однако, в ходе изучения пациентов выяснилось, что почти в 150 тыс. случаев прием препаратов был не нужен, и 1800 случаев смерти были связаны с приемом психотропных препаратов, сообщили ученые.
В связи с полученными результатами, правительство Англии приняло решение осуществить шаги для уменьшения использования психотропных препаратов людьми с деменцией. За прошлые 30 лет все шире стали использоваться в лечении слабоумия антипсихотики, которые изначально были направлены на лечение шизофрении, пояснили ученые.
источник:
http://medicinform.net/news/news16161.h
Но попробуйте найти принадлежность к фармакологии автора, опубликованной в августе статьи «Дошкольная депрессия» Джоан Л. Луби, как вам тут же ответят, что «никакие финансовые данные не раскрываются». Вы не узнаете ничего из того, что «Dr. Луби получила дотацию, исследовательскую поддержку от Janssen, что периодически ходили слухи о её спонсорстве со стороны AstraZeneca, или что она работает консультантом для предприятия «Shire Pharmaceutical», как в 2006 году об этом сообщалось в журнале «Американская академия детской и подростковой психиатрии».
Фармакологическая индустрия охватывает 27 миллионов американцев, это 10 процентов всего населения, употребляющих антидепрессанты, благодаря рекламе, прямо направленной на покупателя. Ещё выискиваются депрессивные среди дошкольников. И попробуйте угадать, что произошло? Их нашли!
Легко шутить о «дошкольной депрессии» - у школьников она проявляется с каждым звонком - но когда находят депрессию, «рецидив», «хронический характер» и «сопротивляемость лечению» среди 3-летних, это уже совсем не смешно.
Исследователи раньше считали, что «маленькие дети слишком любознательны и эмоционально несформировавшиеся, чтобы испытывать депрессию», - говорит Луби, но теперь они считают, что дети не только могут страдать, но и страдают от Большого Депрессивного Расстройства (БДР).
«Потенциальное значение здравоохранения в идентификации дошкольной БДР проявляется в эффективности раннего влияния на другие детские болезни во время дошкольного периода. Частично основываясь на периодический курс и соответствующую сопротивляемость лечению детского БДР, возрастает необходимость идентифицировать болезнь по возможности на ранней стадии её развития», - сказала Луби.
Они хотят защитить вашего ребёнка?
Так как новая социальная проблема, называемая «дошкольной депрессией», настолько серьезна, то оставался только один реальный способ для Луби провести продолжительные обследования 304 дошкольников, вложить налоговые поступления в Национальный институт Психического здоровья.
Вместо «тревожных расстройств», обычно тесно связанных с другими расстройствами, 3-х и 4-летние страдают от «дефицита внимания».
Не теряющая присутствия духа Луби утверждает, что дошкольников необходимо защитить от грозящего психического заболевания, потому что их агрессивное поведение «может быть связано с социальными нарушениями и огораживаниями от сверстников, что ведёт к наступающему в последствии БДР».
Конечно, циники будут утверждать, что питьё молока тоже может предвещать БДР, и что агрессивное поведение характерно для дошкольников, делая заключения, что «социальные нарушения и огораживания от сверстников» дошкольников являются ничем иным, как «смехотворным учёным лепетом».
Но важней всего, каким в действительности является это «поведение» и «воздействие» на дошкольников, которым грозит развитие депрессии? И к чему такая спешка?
Связано ли это лечение с нейролептическими средствами производства Janssen и AstraZeneca, в каком случае БДР действительно следует рассматривать как необходимость употребления препаратов Risperdal или Seroquel? Или это как в случае с Ребекой Рили, которой в два года давали Seroquel, а в 4 года она умерла. И более поздний случай с Дестини Хагером, которого лечили Seroquel в три года?
Проявляется ли это «воздействие», как в случае с двумя усыновленными детьми Мирко и Региной Кеска из Кроуфордвиля во Флориде, о которых сообщалось в Miami Herald, которые были так напичканы нейролептическими препаратами, что семья просила представителя правительства Чарли Кристи об «ограничении химических препаратов» как о «необходимой мере»?
Руководитель департамента по вопросам детей и семей Джорж Шелдон впоследствии потребовал провести расследование смерти 7-летнего Габриеля Мейера, который умер в начале этого года от употребления похожих препаратов.
Ничего удивительного, что 3100 или 15,5 процентов из 20000 детей, находящихся на обеспечении у государства во Флориде употребляют психотропные препараты, официально прописанные им или нет, и такая же ситуация проявляется и в других штатах.
Неужели вы думаете, что частные проекты будут платить по $900 в месяц за фирменные популярные медикаменты, в которых нет никакой необходимости?
Неудивительно, что фармацевтические компании в государственных справочниках занимают так много «консультационных позиций», оказывая тайное влияние на выбор медикаментов.
Фактически, техасская компания Janssen в декабре обманным путём получила от государства миллионы с помощью своей «изощрённой и фальсифицированной маркетинговой схемы». Эта схема направлена на «сохранение позиции для медикамента Risperdal в государственном списке предпочтительных бесплатных медикаментов и в спорных медицинских актах, устанавливающих, какие препараты предназначены для взрослых и какие для детей в исправительных учреждениях штата».
Вдобавок к нескончаемым хождениям к должностным лицам в области психического здоровья и преподношения им выплат «благодарности», как об этом сообщает Dallas News, Janssen замаскировал средства маркетинга как научные исследования, включая «независимые» статьи, которые сами по себе ничего не представляют.
Задумайтесь об этом.
источник:
http://www.epochtimes.ru/content/view/27
Только за два года с 2004 по 2006г.г. в Администрацию по пищевым продуктам и лекарствам США (АППЛ) поступило несколько тысяч сообщений о побочных эффектах психиатрических препаратов от врачей, фармацевтов и потребителей психиатрических услуг.
Из них 4260 сообщений о самоубийствах, 504 — об убийствах, 4895 — о суицидах, 3372 — о случаях агрессии, связанной с препаратами.
Согласно сообщениям в АППЛ, прием психотропных препаратов вызвал врожденный порок сердца у, по меньшей мере, 2442 детей, а также стал причиной 6945 случаев развития диабета, 72 случаев других врожденных дефектов и 1072 случаев выкидышей или мертворождений.
Гражданская комиссия по правам человека систематизировала и упорядочила все данные о побочных эффектах препаратов, накопленные АППЛ за последние годы, благодаря чему все они стали широко доступны рядовому потребителю. Теперь база данных о побочных эффектах большинства психотропных лекарств доступна по ссылке http://www.cchrint.org/psychdrugdangers/
База данных по побочным эффектам имеет два недостатка:
1)согласно собственным оценкам Администрации по продуктам питания и лекарствам США, в ее поле зрения попадает лишь от 1 до 10 процентов действительных проявлений побочных эффектов психотропных средств. Поэтому показатели, представленные в базе данных, могут быть значительно занижены.
2)база данных представлена пока только на английском языке.
Сбор сообщений о побочных эффектах психиатрических препаратов крайне важен с точки зрения безопасности потребителя. Большинство психиатрических препаратов после клинических испытаний препарата в фазе 2 (так называемые краткосрочные испытания) проходят одобрение регулирующих ведомств по всему миру.
Между тем, когда препарат оказывается в руках потребителя, сбор сведений о проявлениях при приеме препарата продолжается в рамках так называемых пост маркетинговых исследований, которые длятся годами.
При многолетнем потреблении препарата, у получателей лечебных мер начинают выявляться эффекты, обнаружить которые в рамках краткосрочных исследований было невозможно.
К сожалению, выявляемые побочные эффекты, зачастую игнорируются или отметаются регулирующими ведомствами как «единичные», даже если проявления серьезных побочных эффектов исчисляются тысячами.
База данных из 94000 страниц, обработанная программистами Гражданской комиссии по правам человека, позволяет потребителю провести поиск всех сообщений, касающихся побочных эффектов конкретного психиатрического средства в зависимости от возраста пациента, названия препарата, а также конкретного побочного эффекта (самоубийство, склонность к совершению убийства, сердечная недостаточность, маниакальные проявления и др.).
Суждение о безопасности того или иного средства должно выноситься на основании того, что происходит с этим средством в реальном мире, а не в контролируемых краткосрочных исследованиях, оплаченных фармацевтической компанией-производителем.
Лишь тогда, когда вся информация будет доступна потенциальному потребителю, можно будет говорить об «информированном согласии» в отношении рисков, связанных с приемом психиатрических средств.
За дополнительной информацией обращайтесь в Гражданскую комиссию по правам человека тел. (495)926-15-99, www.cchr.ru, www.about-cchr.ru, e-mail: cchr@g-telecom.ru
Международная Гражданская комиссия по правам человека основана
Церковью Саентологии и заслуженным профессором психиатрии Томасом Стефеном Сасом
www.turmaline.ru/index.htm
И его, судя по всему, собираются закрыть.
http://vladimirovich.livejournal.com/266
Стоит напомнить, что аналогичную ситуацию весной сообщала "Новая Газета"
http://www.novayagazeta.ru/data/2009/037/0
Эти наезды до боли напоминают закрытие аналогичных учреждений в США и в Италии в прошлом веке: Сотерии покойного доктора Мошера в Калифорнии и Оссерванца доктора Джорджио Антонуччи.
Уважающие себя граждане могут письменно высказать неодобрение ситуации в надлежащие структуры:
мэрию Москвы, администрацию Алексеевского района, поставить в известность администрацию Президента РФ. У нас не так много пристойных мест для людей с психическими трудностями, чтобы позволять разгонять их таким паскудным ходом.
Обезглавливание в автобусе
Как мы объясняем разум убийцы?
Томас Сас
В авусте 2008 года канадцев шокировала новость о том, что житель Эдмонтона Винсент Ли убил и обезглавил в автобусе незнакомого ему человека. 4 марта 2009 года Винсента Ли объявили невиновным по причине невменяемости.
Почему Ли совершил данное преступление? Судья Суда королевской скамьи Джон Скерфилд ответил так: “ Эти чудовищные действия поражают. Однако действия сами по себе, и контекст, в котором они имели место, сильно указывают на наличие психического расстройства. Он не понимал того, что действия, которые он совершает, противоречат морали”.
Данное истолкование противоречит поведению Ли во время его ареста, произошедшего немедленно после убийства. Ли извинился и попросил полицейских убить его – свидетельство того, что он осознавал то действие, которое только что сделал, а также и то, что правильным оно не было. Тем не менее, власти пожелали лечить его в качестве безумца. И защита, и обвинение попросили суд признать Ли не отвечающим за совершенное деяние. В своем заключительном выступлении Алан Либман, адвокат Ли, сказал судье Скерфилду, что “не имется свидетельств, противоречащих” применению защиты по невменяемости. У других людей, очевидно, также не было причин не соглашаться с этой аргументацией. Они действовали, опираясь на широко принятое в современной культуре предположение о том, что только психически больные люди совершают дикие преступления среди бела дня. Эта идея настолько укоренилась в обществе, что точку зрения каждого, кто предполагает нечто иное, отвергают как мнение или сумасшедшего, или просто мстительного садиста. Как, в таком случае, вообще можно представить “свидетельство” обратного?
История современного закона и психиатрии убеждает, что мы не хотим понимать умственного состояния убийцы, что потребовало бы от нас идентифицировать себя с ним, так что он покажется нам человеком, похожим на нас, в большей степени, чем мы готовы с этим согласиться в своем воображении.
Для понимания поступка, подобного поступку Ли, требуется обратить внимание на вербальное и невербальное поведение обвиняемого, и, если неообходимо, попросить его объяснить причины своего беззакония собственными словами. Мы делаем прямо противоположное: мы не разрешаем обвиняемому говорить вообще. Вместо этого, мы приглашаем дутых экспертов, которых мы называем “психиатры”, и просим их истолковать для нас преступление злодея. Они сообщают то, что мы желаем услышать, иллюстрируя тем самым известную поговорку: “Кто платит трубачу, тот заказывает и музыку”. Они рефлективно “обнаруживают”, что в точности в тот самый момент, когда человек совершал преступление, он был “безумен”. Таким образом, преступление перестает быть осознанным действием: это просто событие, “продукт психического заболевания”.
В этом сюжете невероятно важная роль отводится времени. Обвиняемый должен быть признан безумным во время совершения преступления; в последствии, он должен быть “умственно способен” предстать перед судом. Однако, хотя он и может предстать перед судом, признаться в своем приступлении и принять свою вину он не может; он должен заявить о невиновности, так чтобы мы могли признать его “невиновным по причине невменяемости”. Таковы правила игры, которым он должен подчиниться, и в соответствии с котороыми мы должны (ошибочно) понимать его. Неудивительно, что для нас его преступление “не имеет смысла”.
Возвращаясь к обезглавливанию, какого рода объяснения мы ожидаем? Якобинцы обезглавливали людей потому, что верили, будто те, кого они обезглавливают, заслуживали гильотину за свои преступления против французского народа и государства. Если бы Ли заявил, что его жертва заслужила обезглавливания, мы истолковали бы это утверждение как симптом его собственного сумасшествия, а не в качестве объяснения обезглавливанию жертвы. Следовательно, нам нужно задаться вопросом: какого рода утверждения мы принимаем или не принимаем в качестве “объяснений”? Какие люди могут, а какие не могут давать заслуживающие доверия объяснения?
Разные люди зачастую придерживаются весьма разных взглядов на то, что следует считать объяснением. Пытаясь объяснить развитие человеческой расы, некоторые люди предпочитают натуралистические объяснения (эволюция), а другие прибегают к сверхъестественным (идеи о сотворении). Схожие принципы зачастую привлекают для объяснения хорошего и плохого поведения. Замечательно, однако, что в то время как наши естественные науки используют одни и те же законы для того, чтобы объяснять, почему самолеты летают, и почему они разбиваются, или почему препараты лечат и почему они причиняют вред, в “науках о поведении (поведенческих отклонениях)”. мы применяем один набор принципов, чтобы объяснять обычные виды поведения, и другой – чтобы объяснять крайне необычные поведенческие отклонения. Первые мы относим засчет свободы воли. Вторые – засчет отсутствия свободы воли, характерного для (острого) психического заболевания. Иными словами, объяснение обычного поведения мы связываем с мотивами, которые имелись для такого поведения у действующего лица. А крайние поведенческие отклонения – связывая их с (несуществующим) психическим заболеванием в качестве причины таковых.
Истина заключается в том, что мотивы существуют для убийства, но не для меланомы. Причины существуют для меланомы, но не для убийства. Тем не менее, идея невменяемости – и особенно, защиты по невменяемости – это вопрос закона, а не логики. “Жизнь закона не складывалась из логики”, - напоминает нам Оливер Уэнделл Холмс, - она складывалась из опыта”.
На протяжении более чем полувека я настаивал на том, что “психическое заболевание” - это метафора, и что приписывать “ему” ужасающие преступления – абсурдно. Боги, дьяволы и психические заболевания не совершают убийств или чего бы то ни было еще. При любых обстоятельствах и во все времена только мы – сами – являемся действующими лицами своих поступков. Именно в этом заключается проблема в отношениях между законом и психиатрией.
Мы относим дурные поступки засчет одержимости демонами или расстроенного разума, дабы избавить себя, а также своих собратьев-людей от лежащей на нас беспощадной ответственности за то, как мы живем. Поскольку психическое заболевание исполняет эту важную роль, мы цепляемся за него точно так же, как цепляемся за жизнь. Объявление обвиняемого невиновным по невменяемости маскируется под “открытие” или “определение”, совершенное судьями и психиатрами. В действительности, оно представляет собой коллективное общественное решение о том, как мы – действующие лица и учреждения, контролирующие злодея – должны с ним обращаться. Заявление, будто мы его “лечим”, влияет наше самочувствие лучше, чем влияло бы признание в том, что мы его наказываем. Правительственные психиатры Америки “лечили” Джона Хинкли, несостоявшегося убийцу президента Рейгана, на протяжениии 25 лет. Они по-прежнему пытаются “излечить” его. А Санта-Клаус по-прежнему приносит рождественские подарки.
Часто говорят, что психическое заболевание таинственно. Оно таким не является. “В сумасшествии есть метод”, говорит нам Шекспир. Однако, конечно же, мы не можем разглядеть метода, если не желаем его увидеть. Ли и канадская пресса сообщили нам достаточно для того, чтобы понять, что произошло. Китайский эмигрант Винсент Ли не смог наладить свою жизнь ни в Канаде, ни в Китае. За несколько лет до убийства, без дома, без одного пенни денег, без надежды на будущее, Ли пешком покинул Торонто, предположительно, чтобы вернуться в Манитобу. Обнаруженный полицией и помещенный в психиатрический стационар, он получил комнату и стол, которых он хотел, и лечение, которого он не хотел. Считавшийся опасным психотиком, он, тем не менее, сумел убежать. Власти не пытались разыскать его. Рассматривать такого человека, как Ли, в качестве пациента, - это лицемерие, и каждый понимает, что это так. В Эпоху Безумия, однако, общественные реалии устанавливает психиатрия, точно также, как в Эпоху Веры их определяла церковь.
Ни легкие, ни печень не подводили Винсента Ли. У него отказала жизнь, и он понимал это. От неудавшейся жизни не существует медицинского излечения. Обезглавить незнакомца в автобусе, точно также, как “отправиться пешком” из Онтарио в Манитобу – это сообщение. Что же Ли пытался сказать? Давайте его послушаем.
“С момента своего ареста”, - сообщают газеты, - “Ли отказывался говорить с обвинителями и защитником, которого ему назначил суд. Когда судья вновь спросил его после перерыва [в процессе], хочет ли он адвоката, Ли покачал головой и затем тихо произнес: “Пожалуйста, убейте меня”. Реплику Ли услышали репортеры, ее подтвердили клерки, присутствовавшие в суде, однако она не была принята судьей”. Ее не принял также и доктор, который “обследовал” Ли. Психиатр обвинения доктор Стэнли Ярен заявил суду, что “У Ли имеются очень серьезные шансы на выздоровление, и что он был в других отношениях “честным человеком”, который очевидно был не в своем уме, когда верил, что действует по указаниям Бога”.
Как ни безнадежна была его ситуация до убийства, после убийства она стала хуже, чем безнадежна, и Ли знает также и об этом. Возможно, он надеялся умереть в своем неудавшемся марше смерти в Виннипег. Возможно, ему не хватало мужества, чтобы совершить самоубийство. В любом случае, он желает умереть сейчас, и не говорит, будто это Бог сказал ему, что смерть – надлежащее наказание за его деяние.
Никто и ничто неспособно возвратить мертвого. Не может и поступок Ли быть искуплен или “пролечен”. В прежние времена, люди понимали трагедию. Сегодня мы предпочитаем “понимать” ее под видом безумия – проявляющегося в виде “бессмысленных” поступков.
18 мая 2009 г.
Впервые эта статья была опубликована в Liberty Magazine.
русский перевод опубликован с любезного разрешения доктора Томаса Саса
szasz-po-russki.blogspot.com
Словарь английского языка Merriam-Webster определяет психиатрию как “раздел медицины, который расcматривает психические, эмоциональные и поведенческие расстройства”. Википедия – как “медицинскую специальность, существующую для того, чтобы изучать, предотвращать и лечить психические расстройства у людей”. Эти описания не сообщают нам, что психиатр делает и какие действия от него ожидаются с точки зрения закона и профессии. Такое умолчание скрывает неприглядную истину: психиатрия – это принуждение, маскирующееся под заботу. Оно свидетельствует о том, что это скудное прикрытие настолько эффективно, а наше нежелание увидеть неприятную истину о себе и почитаемых нами учреждениях настолько велико, что большинство либертарных авторов как в прошлом, так и сегодня оставляют психиатрию на откуп самой себе.
Специалистов в медицине выделяют по тем диагностическим и терапевтическим методам, которые характеризуют их работу: патологоанатом исследует клетки, ткани и жидкости тела; хирург рассекает живой организм, удаляет пораженные ткани и восстанавливает неработоспособные части тела; анестезиолог приводит людей в состояние бессознательности и нечувствительности к боли; а психиатр – принуждает и извиняет. Он определяет невиновных индивидов в качестве “психически больных и опасных для себя и окружающих” и лишает их свободы. Кроме этого, он извиняет преступления, когда освобождает людей от ответственности за их действия и по их обязательствам, свидетельствуя в суде под присягой о том, что люди, виновные в нарушении закона, не отвечают за свои преступные действия.
Первая из этих двух практик называется “водворение в [психиатрическое] учреждение в неуголовном порядке”, вторая – “защита по невменяемости”. Эти право-психиатрические вмешательства представляют собой два столпа, на которых стоит то сооружение, которое мы называем “психиатрия”.
Ради справедливости, следует отметить, что психиатры, кроме этого, выслушивают и разговаривают с людьми, которые обращаются к ним за помощью. Однако это никак не выделяет их из среды всех остальных: практически каждый делает то же самое. Трудность, присущая психиатрии – очевидная, но слишком часто упускаемая из виду, - заключается в том, что этот термин обозначает две практики, радикально отличающиеся друг от друга: лечение - “исцеление душ” при помощи разговора и принуждение – контролирование людей при помощи силы, одобренное и санкционированное государством. Критики психиатрии, журналисты и общественность с одинаковой систематичностью не замечают разницы между языковой практикой консультирования клиентов, обратившихся за помощью по своему желанию, и судебной практикой принуждения-и-извинения в отношении пленников психиатрической системы.
Хлеб с маслом современного психиатра складываются из 1) выписывания рецептов на психоактивные препараты с претензией на то, что они терапевтически эффективны в отношении психических заболеваний; 2) выписывания этих препаратов людям, желающим их принимать, и принуждения людей, объявленных “психически серьезно больными” принимать эти препараты против своей воли и 3) превращение добровольных психиатрических пациентов, которые представляются “опасными для себя и окружающих”, в недобровольных психиатрических пациентов. В самом деле, у современного психиатра больше нет выбора отвергнуть применение силы в отношении пациентов: такое поведение расценивается как отступление от профессиональной ответственности.
В 1967 году моим усилиям подорвать претензии на нравственную состоятельность альянса между психиатрией и государством был нанесен серьезный удар: создание антипсихиатрического движения.
Знаменитый афоризм Вольтера «Господь да избавит меня от друзей, а о врагах я позабочусь сам» оказался более чем уместен к тому, что произошло после этого: хотя моя критика союза между психиатрией и государством прозвучала на двадцать лет раньше, чем произошло изобретение термина «антипсихиатрия» и его начали делать популярным, меня зачислили в «антипсихиатры», а мои критики не замедлили объявить меня «ведущим антипсихиатром» и на этом основании отвергнуть мои аргументы.
Отрицание психиатрическим истеблишментом моей критики понятия “психическое заболевание” и отстаивание им принуждения - в качестве лечения, а извинения преступлений - в качестве гуманизма, не представляло угрозы моей работе. Как раз наоборот.
Современные “биологические” психиатры молчаливо признали, что психические заболевания не являются и не могут являться заболеваниями мозга: как только предполагаемая болезнь оказывается установленным заболеванием, ее перестают рассматривать как психическое расстройство и относят к заболеваниям тела; или, в случае неизменного отсутствия такого свидетельства, она становится незаболеванием. Вот таким образом одна разновидность сумасшествия – нейросифилис – стала заболеванием мозга, а другая – мастурбационное безумие – была вычеркнута из списка заболеваний.
Неудивительно, что чем упорнее я напоминал психиатрам о том, что лица, помещенные в психиатрический стационар, лишены свободы, тем ревностнее психиатры настаивали, что “психическое заболевание – такая же болезнь, как и любая другая”, а психиатрические больницы – полноценные медицинские учреждения. Так отстаивание психиатрическим истеблишментом принуждения и извинение преступлений укрепило мои доводы о метафорической природе психического заболевания, а также о важности делать различие между принудительной и договорной психиатрией.
Я достаточно давно утверждаю, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, а не болезни, что принудительные психиатрические отношения подобны принудительным трудовым отношениям (рабству), и большую часть своей профессиональной жизни провел, критикуя понятие психического заболевания, возражая против практик недобровольной госпитализации и настаивая на упразднении психиатрического рабства.
В конце 1960-х группа психиатров, ведомых Дэвидом Купером (1931–1986) и Рональдом Лэйнгом (1927–1989), начали критиковать традиционную психиатрию, в особенности, так называемые соматические лечебные меры. Однако вместо того, чтобы добиваться упразднения институциональной психиатрии, они задались целью заменить ее собственной разработкой, которую они назвали «антипсихиатрия». С помощью этого драматического, но ошибочного названия они привлекли внимание к себе – и отвлекли внимание от того, чем именно они занимались. Что по-прежнему включало в себя принуждения и извинения, основанные на психиатрической власти и авторитете.
Антипсихиатрия, таким образом, - это разновидность психиатрии. Психиатр в качестве профессионала здравоохранения – это обман. Точно так же и антипсихиатр. В книге «Психиатрия: наука лжи» я показал, что психиатрия, в качестве имитации медицины, представляет собой разновидность шарлатанства. В этой книге я покажу, что антипсихиатрия – разновидность альтернативной психиатрии – это шарлатанство в квадрате.
Мои работы не составляют часть психиатрии или антипсихиатрии и не принадлежат ни к одной из них. Они принадлежат к концептуальному анализу, общественно-политической критике, защите свободы и здравого смысла. Вот почему я отвергаю равно как психиатрию, так и антипсихиатрию.
Это эссе представляет собой отредактированное извлечение из книги Antipsychiatry: Quackery Squared, которая должна быть издана Syracuse University Press в сентябре 2009 года
Русский перевод подготовлен и опубликован с любезного разрешения автора
источник szasz-po-russki.blogspot.com
Уважаемые доктора,
у меня дочь 20-ти лет лечилась в ПБ (первый и единственный раз) где-то месяц с лишним.
Диагноз, врачи сказали -"ничего страшного".
...Отпустили её на контрольный (или лечебные) каникулы на неделю.
На осмотр, то что я рассказала доктору (при дочери), поделилась опасениями, послужило для них мотивом продлить лечение недели на две.
Выписали с условием, что будет ходить раз в 2 недели в больницу, где ей будут делать инекции. Забыла как называется: 2 слова через дефис; 5 ампул стоят 2525 ; производства , кажется, Нидерланды.
Дочь меня попросила, чтобы я с ней не ездила ("а то опять положат в больницу"). Она на меня так посмотрела, что я согласилась (не смогла отказать).
Первый раз самостоятельно она ездила по городу. искала в аптеках лекарство.Не нашла. В назначенный день она поехала без лекарства в больницу, там ей сделали из своих "запасов".
Сказали где можно приобрести его. Она съездила, купила 5 апмул (сколько ей выписали). Втрой раз она поехала в больницу в назначенный день и... не вернулась домой.
Ей сделали укол, она вышла, перешла дорогу, прошла еще немного и... спрыгнула с моста.
.... Свою вину сознаю и мне от ней не избавиться никогда.
Вопрос к вам, докторам-профессионалам: Есть ли (на ваш взгляд) "врачебная ошибка" (не для суда, а для себя хочу понять)? Можно ли объективно проверить правильность "лечения"? Должны были врачи "проинструктировать" как мы, домашние, должны были строить дальше отношения с ней? можно было предотвратить её смерть?
P/s/ Девушка "домашняя" -не пила, не курила, нарко- и др. зависимости не было.
Девятый класс окончила с одной единственной тройкой.
Она очень красивая была. Когда она не вернулась, мы думали , что её похитили. Искали. На четвертый день нашли - в морге.
заранее благодарю за все отклики
Karen:
Есть. конечно, ошибка. Только никто не признает. Ошибка не умысел.
Может быть, лекарство подействовало так, не то выписали.
http://neuroleptic.ru/forum/about2059.ht
АДВОКАТСКАЯ ПАЛАТА СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ
АДВОКАТCКИЙ КАБИНЕТ
ЕРШОВА ЮРИЯ ЛЬВОВИЧА
- 620041, г. Екатеринбург Тел. (+7)XXXXXXXXXXX
- ул. Кислородная, 8а–309 e-mail: XXXXX
- Министру здравоохранения
- и социального развития РФ
- Руководителю ГНИИ судебной психиатрии
- им. Сербского
- АДВОКАТСКИЙ ЗАПРОС
Одним из моих доверителей является жительница г. Екатеринбурга, которая сообщила, что за соблюдение ею религиозного поста (т.н. «пост за исцеление») в рамках религиозной конфессии «Живое слово», бригада скорой психиатрической помощи, вызванная ее матерью, против ее воли госпитализировала женщину в психиатрическую больницу.
В соответствии с ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре» прошу сообщить, является ли соблюдение религиозных обрядов (таинств, церемоний и т.д.), выполнение религиозных предписаний какого–либо религиозного учения (течения, ответвления, направления и т.д.) с точки зрения психиатрии симптомом какого–либо заболевания, если является– какого (каких) именно.
Прошу также разъяснить, принимая во внимание ст. 28 Конституции РФ, имеют ли представители психиатрических учреждений правовые основания оценивать те или иные формы религиозной деятельности граждан с точки зрения психиатрии, то есть как проявление какой–либо патологии. Если такие правовые основания существуют, прошу сообщить о них.
Адвокат, к.ю.н. Ю.Л.Ершов
Людмила Петрановская: Дисциплинарная психиатрия
Скандал вокруг жестокого обращения с детьми в Кимовском детском доме Тульской области получил широкую огласку. Безусловно, хочется выразить уважение священнику о. Сергию, который не ограничился утешением своих подопечных и сделал эти факты достоянием общественности и правоохранительных органов. Надеюсь, что судьбу директора детского дома И. В. Карпенко и его покровителей теперь будет решать суд. Хочется также надеяться, что суд этот будет беспристрастным.
Однако было бы очень жаль, если бы в общественном сознании вся история свелась к садизму и бесконтрольности отдельного директора, и все сделанные выводы касались бы только данного педколлектива. Карательная, или, говоря мягче, "воспитательная", психиатрия в учреждениях для детей-сирот - давняя и очень прочная традиция. См., например, известный доклад "Пути отчаяния", сделанный по результатам обследования сиротских учреждений иностранными экспертами ровно 20 (!) лет назад. Приходится признать, что с тех пор немногое изменилось. Невозможно избавиться от этой бесчеловечной практики, не выявив ее причины и не предложив действенных механизмов защиты. Оставим по возможности в стороне "человеческий фактор", то есть склонность к злоупотреблению властью, нелюбовь к детям, жестокость, нечестность и т. д. каких-то конкретных людей. Попытаемся посмотреть на проблему системно. Есть несколько факторов, которые делают традицию воспитательной психиатрии столь живучей.
1. Отношение к любым трудностям в поведении и обучении детей, особенно детей-сирот как к медицинской проблеме, а не как к педагогической.
Это отношение уходит корнями еще в практику советской карательной психиатрии, когда Н. С. Хрущевым был выдвинут тезис о том, что в стране победившего социализма просто по определению не может быть недовольных и несогласных - только больные. Тот, кто всё же не согласен и не доволен, просто не в своём уме и нуждается в лечении. И если карательная психиатрия во взрослом мире с самого начала осуждалась мировым сообществом, а после крушения режима была осуждена и в России, то за стенами сиротских учреждений она осталась практически нетронутой и сохранилась до наших дней, о причинах этого скажем немного ниже.
Трактовка трудного поведения и трудностей в обучении как проявлений "болезни" очень удобна. Ведь тогда с этими трудностями не надо справляться, не надо даже пытаться ничего делать для ребёнка: как известно, олигофрения не лечится. Истерики, агрессия, неуправляемое поведение, нежелание учиться и трудности в учебе можно объявить не следствием неправильной системы воспитания, образования и организации жизни детей в учреждении, не результатом низкой квалификации, халатности или профнепригодности персонала, а просто болезнью. И вопрос закрыт. Как нередко приходится слышать от сотрудников сиротских учреждений: "А чего вы хотите от ТАКИХ детей?". Подлинный смысл этих слов: не надо ничего хотеть и требовать ОТ НАС. Дети безнадежно больны, сделать ничего нельзя, можно только временно "обезвредить" их препаратами. Между тем шефы, волонтеры, родные, которые общаются индивидуально и ответственно с детьми, часто прекрасно находят с ними общий язык, добиваются больших результатов в обучении, хорошо справляются с трудным поведением. ТЕХ ЖЕ САМЫХ ДЕТЕЙ. И без всяких лекарств. Более того, в случае устройства детей в семью в большинстве случаев "безнадежные диагнозы" становятся просто неактуальны, дети демонстрируют большие возможности к обучению и развитию, у них проходят истерики, агрессия, аутоагрессия, депрессивные состояния. Хотя это ТЕ ЖЕ САМЫЕ ДЕТИ. Приёмные родители обычно со временем полностью снимают их с препаратов, прописанных психиатрами, и состояние детей только улучшается.
Практика показывает, что у большинства детей - если есть патологические реакции, то они вызваны не органическими поражениями мозга, а реакцией на ненормальные условия жизни. Сколько продержался бы любой здоровый взрослый без срывов и истерик, если б вынужден был постоянно находиться в группе людей, жить по жестким, часто абсурдным правилам, без права на личное пространство, на возможность распоряжаться собой, без поддержки родных и близких? Ответ на этот вопрос дают разнообразные реалити-шоу, в которых участники, помещенные в подобные условия, начинают срываться и впадать в агрессию уже через несколько дней. Причем это взрослые, абсолютно здоровые люди, которые сами на это пошли, и которые знают, что как бы тяжело ни было, это только временно, а где-то у них есть нормальная жизнь, семья, своя комната, свобода. Что же ждать от детей, у которых всего этого нет не только сейчас, но и вообще?
2. Существующие механизмы ответственности за принятые решения всегда работают против ребёнка.
Посмотрим на ситуацию с точки зрения сотрудника учреждения. Вот подросток, который в истерике кричит: "Чем так жить, лучше сдохнуть, уйдите все от меня" (как мы видели, у него есть все основания так думать и чувствовать). На самом деле такое иногда кричат и семейные, любимые и благополучные подростки - издержки возраста. Но родители обычно хорошо знают своих детей и могут отличить просто истерические выкрики от глубокого отчаяния. Воспитателю это сделать гораздо сложнее. А главное - что произойдёт, если он ошибётся? Оказывается, смотря в какую сторону.
Если это просто истерика, но воспитатель (директор) решит "перебдеть" и подростка направят на принудительное лечение в связи с "суицидальными намерениями", - чем это грозит самому воспитателю? Ничем. Пострадает, будет мучиться, получит побочные эффекты от лекарств и еще один опыт унижения и беспомощности только ребёнок. Никакой ответственности за необоснованное помещение воспитанника в психиатрическую больницу взрослый не несёт, да и кто станет доказывать необоснованность?
А теперь представим себе, что педагог рискнет "недобдеть", а все окажется серьёзно и подросток попытается покончить с собой. Последуют проверки, расследования, санкции, увольнения и т. д. С воспитателя спросят, куда смотрел, почему упустил. Он должен будет доказывать, что пытался предотвратить беду, при этом такие его усилия, как душевный контакт с ребенком, доверие, готовность выслушать - никак документировано доказать невозможно, для проверяющих их все равно что нет (хотя только это могло бы в действительности предотвратить трагедию). Зато направление на лечение - вот оно, это документ, который подтверждает работу по спасению сироты от гибели.
Таким образом, мы видим, что сам механизм ответственности устроен таким образом, что дети просто обречены на принудительные госпитализации при любых эмоциональных и поведенческих проблемах, даже если педагог не рассматривает это как карательную, дисциплинарную меру, а просто хочет "обеспечить безопасность ребёнка" - а на самом деле избежать ответственности. Для того, чтобы в подобной ситуации вести себя иначе, нужно иметь или незаурядное мужество и профессиональную честность, или искренне любить и жалеть ребёнка. Такое тоже бывает, но, вписать эти замечательные качества в должностную инструкцию невозможно, а значит, рассчитывать на них в деле изменения системы невозможно. Спасибо, что благодаря таким людям удается избежать общей участи хотя бы некоторым детям.
Не менее странно обстоит дело с ответственностью психиатрических клиник за результаты лечения. Здравый смысл говорит, что врачи существуют, чтобы либо лечить болезни и добиваться выздоровления, либо, если это невозможно, облегчать страдания и улучшать качество жизни. Если само лечение неприятно и болезненно, сопровождается побочными эффектами, это должно быть оправдано лечебным результатом. Что же происходит с психиатрическим лечением, по крайней мере в случае принудительной госпитализации детей из сиротских учреждений? Ребёнок помещается в больницу с каким-то диагнозом. В течение нескольких месяцев он подвергается лечению, иногда очень мучительному, например, инъекциям аминазина, заведомо не приносящему улучшения, а порой уже давно отвергнутому мировой практикой. И выходит из больницы... с тем же диагнозом, с последствиями от побочного действия лекарств и с еще худшим самочувствием (правда, с более "удобным" поведением - тихий и подавленный). Что бы мы сказали, если бы, привезя в больницу ребёнка с воспалением лёгких, через месяц получили бы его обратно со словами: "Да, мы подтверждаем: у него действительно воспаление лёгких. Мы каждый день давали ему слабительное и делали кровопускание, очень-очень старались. Зато посмотрите - теперь он совсем не кашляет, у него уже на это сил нет"?
Моей квалификации недостаточно, чтобы критиковать конкретное назначение препаратов или рекомендовать другие схемы лечения. Я лишь хочу отметить абсурдность происходящего. Ни один из нас не позволил бы лечить себя или своих детей подобным образом. Никто не согласился бы "на всякий случай", "в профилактических целях" (а именно так нередко назначают аминазин) пройти мучительный многодневный курс лечения с тяжёлыми побочными действиями. Однако с точки зрения врача все выглядит иначе. Если он проведёт ненужное лечение - с него никто не спросит (с родительским ребенком такое было бы невозможно, особенно в случае побочных действий, а из-за сироты - кто будет возмущаться?). А если не проведет, а с ребенком что-нибудь случится, хотя бы та же попытка суицида, врачу не поздоровится. Пусть даже вероятность этого минимальна, но зачем рисковать? К тому же раз уж ребёнок госпитализирован, надо с ним что-то делать.
Как мы видим, существующие механизмы ответственности работают так, что ни педагогам, ни врачам вовсе не надо быть садистами и деспотами, чтобы "воспитательная" психиатрия процветала. Так заданы сами параметры оценки работы.
3. Антиинтегративная, "сортировочная" модель воспитания детей-сирот.
Попадая в систему институционального воспитания, ребёнок, в первую очередь, проходит систему сортировки. И попадает либо в учреждение для "нормальных", либо в учреждение с названием "коррекционное". Последние в свою очередь тоже бывают нескольких видов: для слабослышащих, слабовидящих, умственно отсталых и т. д. Те, кого не взяли даже в "коррекционку", отправляются в дома инвалидов.
Надо сказать, что название "коррекционное" - вполне оруэлловское. Потому что никто и никогда не ставил перед этими учреждениями целей "коррекции", то есть восстановления до нормы, компенсации слабых сторон за счет развития каких-то других (это не всегда относится к коррекционным учреждениям для семейных детей, там встречается другой подход). В слове "коррекция" содержится смысл "улучшение", "выправление", "движение вверх, к лучшему". В реальности движение ребёнка в системе может быт быть только вниз. Есть немало детей, попадающих из "нормы" в "коррекционку", а потом в дом инвалидов, но практически нет совершивших обратное движение.
Цель "сортировки" - вовсе не обеспечение индивидуального пордхода и лучших условий развития. Ребёнок с реальной или подозреваемой лёгкой умственной отсталостью не станет более развитым и умным от того, что его поместят среди других таких же. Глухонемой ребёнок не научится общаться с говорящими людьми, если его держать в группе глухонемых. Зато это удобно для системы. Для составления штатного расписания, для отчетности, для организации учебного процесса. Удобнее посадить сурдопедагога на ставку туда, где много глухих детей. А организовывать индивидуальную работу сложно и хлопотно.
Приходится признать, что у сортировки есть только одна цель - собственно сортировка. Ребёнок входит в систему не как человек, а как диагноз, ярлычок на медицинской карте: "слабовидящий", "умственно отсталый", "инвалид". Момент постановки диагноза означает для ребёнка вовсе не стартовую точку, вовсе не обозначение проблемы, с которой предстоит работать, засучив рукава. Напротив, это объяснение и оправдание, почему работать НЕ НАДО. Это заданный потолок, выше которого не бывать никогда. И здесь мы опять выходим на проблему ответственности. Если ставить цель "максимально развить способности данного конкретного ребёнка и адаптировать его к жизни", это означает - отвечать за результат. А если изначально установить низкий потолок, можно ничего особо не делать, работать по стандартным методикам, не расстраиваясь из-за отсутствия результатов: "А чего вы хотите от ТАКИХ детей?".
Не буду здесь останавливаться на критике самой процедуры сортировки, пресловутых МППК, о которых уже много и справедливо писали мои коллеги. Замечу лишь, что здесь тоже никого не интересует истина, главное - быстрая и удобная сортировка, и чтобы потом не передумывать.
Так или иначе, до тех пор, пока важнейшим показателем успешности учреждения будет число отработанных занятий и проведённых мероприятий, а не реальная ДИНАМИКА достижений их воспитанников, пока нежелание ребёнка учиться и любые другие трудности в его развитии будет рассматриваться не как педагогическая задача, за решение которой отвечают взрослые, а как медицинская проблема самого ребёнка, будет продолжаться практика сортировки и эскалация диагнозов в сторону все большей тяжести. А диагнозы - прямая дорога к дисциплинарной психиатрии, поскольку они делают невозможным опротестование необоснованного "лечения", ведь ребёнок и вправду "совсем больной".
“АстраЗенека” скрывала результаты исследований антипсихотического препарата Сероквель.
Согласно документированным результатам исследования, проведенного много лет назад, этот дорогостоящий препарат приводит к значительному увеличению веса, но производитель уклонился от того, чтобы обнародовать эти данные.
Вашингтон Пост
17 марта
Сейчас это исследование уже называют «проклятым», однако вначале это было просто «Исследование 15».
В ходе этой работы проводилось длительное испытание антипсихотического препарата «сероквель». В психиатрических кругах принято считать, что более современные препараты намного лучше старых, однако результаты Исследования 15 обнаружили обратное.
В следствие этого, как показали недавно обнародованные документы, Исследование 15 постигла та же участь, что и множество других спонсированных фармкомпаниями исследовательских проектов, результаты которых фармкомпаниям не понравились: его похоронили. Потребовалось восемь лет, чтобы новое исследование, проведенное теперь уже на деньги налогоплательщиков, заново обнаружило то, что выявилось в рамках Исследования 15, и поставило серьезные вопросы о безопасности целого класса новых дорогих препаратов.
Результаты Исследования 15 были скрыты от общественности в 1997 году. В том же году сероквель был одобрен Администрацией по продуктам питания и лекарствам (АППЛ) США в качестве средства для лечения шизофрении. Затем этот препарат стали выписывать сотням тысяч пациентов по всему миру, что принесло лондонской компании «АстраЗенека интернэшнл» миллиардные прибыли.
Результаты Исследования 15 так и не были опубликованы, и врачи о них ничего не знали. В это же время проводились менее тщательные исследования, в ходе которых появлялись данные в пользу сероквеля. Эти данные публиковались и использовались в маркетинговых кампаниях. Результаты Исследования 15 были предоставлены только Администрации по пищевым продуктам и лекарствам, которая утверждает, что не уполномочена предавать огласке подобную информацию.
Представитель компании «АстраЗенека» Тони Джеуэлл высказался в защиту исследовательских проектов по сероквелю, утверждая, что компания сделала известными риски, связанные с приемом этого препарата. С 1997 года на этикетке препарата упоминается о том, что в рамках исследований у пациентов наблюдали увеличение веса и появление диабета, однако производитель заявляет, что эти данные не установлены твердо. На этикетке говорится, что нарушение обмена веществ может быть связано с имеющимися у пациента скрытыми заболеваниями.
Тони Джеуэлл упомянул также и о том, что АППЛ имела доступ к результатам Исследования 15, когда одобрила Сероквель в качестве безопасного и эффективного препарата. В электронном сообщении, полученном от компании “АстраЗенека”, говорится, что исследование, в рамках которого изучалась группа пациентов, принимавших сероквель, и группа пациентов, принимавших более старый препарат «халдол» (галоперидол), «не выявило ничего, что ставило бы под сомнение безопасность препарата». Также по словам Джеуэлла «большая часть пациентов из обоих групп прекратили прием препарата, что, как считает производитель, делает толкование результатов затруднительным».
Подробности Исследования 15 вскрылись в ходе судебных разбирательств, которые позволяют утверждать, что Сероквель стал причиной увеличения веса, появления гипергликемии и диабета у тысяч принимавших его пациентов. Хьюстонская юридическая компания «Близзард, Макккарти и Нэйберс», одна из ряда адвокатских фирм, подавших 9210 судебных исков в связи с сероквелем, опубликовала документы, согласно которым пациенты, принимавшие Сероквель в рамках Исследования 15, в среднем прибавляли по
В отчете АППЛ от 1997 года утверждается, что в документах по Исследованию 15 действительно были представлены полезные данные в отношении безопасности препарата. По словам представителей АППЛ, исследование показало, что вес набирали пациенты, принимавшие увеличенные дозы препарата.
Одобряя сероквель, АППЛ заявила, что по данным всех доступных исследований, из 23% пациентов, принимавших препарат, испытывали значительное увеличение веса, по сравнению с 6% пациентов в контрольной группе, принимавшей сахарные таблетки. В 2006 году АППЛ предупредила компанию «АстраЗенека», чтобы она не преуменьшала проблемы обмена веществ в своих рекламных текстах.
За прошедшие годы исследования, проведенные на средства налогоплательщиков, показали, что более современные препараты, такие как сероквель, которые в 10 раз дороже, имеют немного преимуществ перед старыми препаратами. Более старые препараты вызывают непроизвольные движения мышц, известные как поздняя дискинезия, а с новыми связаны проблемы обмена веществ.
Внутренние документы компании не только не вступают в противоречие с данными Исследования 15, но и показывают существовавшую среди руководителей компании обеспокоенность тем, что у 45% пациентов, принимавших Сероквель, происходило, по словам врач компании Лайзы Арванитис, «клинически опасное» прибавление веса.
В электронном сообщении от 13 августа 1997 года Арванитис сказала, что во всех группах при любых лечебных схемах, какие бы расчеты при этом ни выполнялись, пациенты, принимавшие Сероквель, набирали вес.
В отдельном комментарии Ричард Лоренс, стратег компании, высоко оценил усилия «АстраЗенеки», нацеленные на то, чтобы придать этому «проклятому исследованию» «позитивный оттенок», а в адрес Арванитис сказал следующее: «Лайза проделала невероятную работу по напусканию тумана!» (smoke and mirrors job – прим. перев.)
Спустя два года после этого, в 1999 году, как показывают документальные свидетельства, компания представила различные данные на конференции Американской психиатрической ассоциации и на психиатрической конференции в Европе. Заключение: Сероквель помогает пациентам, страдающим психозом, сбросить вес.
Это заявление было составлено на основе спонсированного компанией исследования, проведенного чикагским психиатром, который изучил отчеты по 65 пациентам, переведенных на Сероквель. Однако документы показывают, что «Астра Зенека» не вполне доверяла его методам и без глубокого уважения относилась к этому доктору.
Цит. по: "Альянс права и милосердия". Татьяна Борисовна Дмитриева,директор ГНЦСС имени Сербского. Изд-во "Наука", 2001
